3 июня 2000 года. Субботний вечер, снаружи Record Shack в Детройте. Неизвестному работнику Insane Clowns Posse Дугласу Дейлу устанавливают стерео в машине. Обыденность этого события и окружения означают, что мы возвращаемся в реальный мир, вдали от лихорадочных оскорблений в сторону боссов Дейла, раскиданных фантастическом пейзаже The Marshall Mathers LP. Но здесь, проезжая, все равно появляется настоящий Слим Шейди. Согласно полицейскому отчету об этих событиях, двое обменялись взглядами. Потом Эминем вышел из машины и сказал, не как объединяющий мир артист, а как хулиган из бара: «Что ты мне сказал?» После он якобы вытащил незаряженный полуавтоматический пистолет 9-миллиметрового калибра из своей машины и закричал: «Я пристрелю тебя! Я прикончу тебя!» – прежде чем уехать.

Часами позднее одержимость Маршалла Мэтерса собственным созданием, казалось, усугубилась. Сейчас за полночь, и он со своей женой Ким стоит у клуба Hot Rocks в Уоррене, недалеко от его старой старшей школы. Согласно отчету, он увидел Ким «интимно целующую» бывшего охранника Джона Герра и, предположив, что она ему изменяет, совершил нападение на Герру, как говорят некоторые, ударив его тем самым разряженным пистолетом. Когда охранники ночного клуба увидели, как оружие упало на землю, они вызвали полицию. Эминем, Ким и двое других причастных к драке были арестованы. Ким прямо на месте была обвинена в нарушении порядка.

7 июня Эминем сдается полиции. Его сфотографировали на скамье подсудимых в уорренском городском суде № 37, закованного в наручники, прилично одетого в черный костюм и темно-синюю рубашку. Он всматривается в судью, прищурившись с подозрением. Его обвиняют в нападении с использованием опасного оружия и скрытом ношении оружия. Он говорит только затем, чтобы подтвердить, что понимает обвинения. Юристы от его лица заявляют о невиновности и вносят залог суммой 10 000 долларов. Максимальный срок – девять лет. Восьмого числа он возвращается из-за предъявленных обвинений по поводу конфликта с Дейлом: хранение скрытого оружия (уголовное преступление) и демонстрация огнестрельного оружия на публике (правонарушение). Залог суммой 1000 долларов выплачен. «I’m a CRI-MI-NAL! (Я ПРЕ-СТУП-НИК!)», – дразнил он наивных слушателей на альбоме, который выпустил всего пару недель назад. А теперь, посмотрите-ка, это оказалось правдой.

В апрельском выпуске от 2000 года «Hip-Hop Connection» он ошибочно заявлял, что слишком умен, чтобы попасться. «Я не могу выкручиваться из ситуаций, как раньше. Могу на записях, но не на публике. Теперь, если я ударю кого-нибудь, я его озолочу, так что, если кто-то пойдет на меня с кулаками или возникнет конфликт, мне придется прикусить язык. У меня есть люди, которые нужны для того, чтобы этого не произошло, или чтобы разобраться с этим вместо меня».

В день, когда его обвинили в драке в ночном клубе, верный себе Герра запросил компенсацию суммой 25 000 долларов. Дейл, возможно, не имеющий желания продолжать их конфликт, отказался дальше помогать полиции после его первоначальных обвинений. Тем временем Ким разговаривала с «Detroit Free Press», разочарованная в том, насколько ее муж идиот: «Не думаю, что кто-то в здравом уме изменил бы мужу-миллионеру – особенно с кем-то, кто ничего из себя не представляет, в баре по соседству. То, что он сделал поспешные выводы, втянуло и его, и меня в кучу проблем».

Конечно, в рамках хип-хопа это было едва серьезнее штрафа за парковку. Эминем присоединился к удручающей традиции, которой когда-то следовали такие разные личности, как пример для подражания Доктор Дре, чья юношеская опрометчивость включала в себя жестокое нападение на Ди Барнс, перелом челюсти хип-хоп продюсеру и драку в ночном клубе; апатичный торчок Снуп Догг, представший перед судом в качестве свидетеля убийства члена известной лос-анджелесской банды Филипа Уолдемариама его телохранителем; очаровательный шут из Public Enemy Флевор Флейв, осужденный за насилие над своей девушкой с применением огнестрельного оружия, отягченное нахождением под воздействием «ангельской пыли»; создающий впечатление бандита Ол’ Дерти Бастард из Wu-Tang Clan, чьи преступления, связанные с оружием и наркотиками, привели к пресловутому провалу попытки побега; даже поп-рэпер Пафф Дэдди, который в компании своей девушки Дженнифер Лопез находился в ночном клубе, где произошла стрельба из пистолета в ходе конфликта в 1999-м. И Тупак Шакур и Бигги Смолс, чьи гангстерские фантазии трагически сбылись, когда их обоих застрелили в автомобильных перестрелках.

Прошлое, связанное с гетто и бандами, было только у некоторых из этих людей. Вместо этого, кажется, есть что-то в требованиях хип-хопа и его последователей о том, чтобы «все было по-честному», к показухе и мачизму, которые заставляют так многих из его звезд проходить крещение залом суда. Кроткий, любящий музыку Дре и богемный, читающей Шекспира Тупак – они среди тех, кто заключили свои личности под масками плохих парней. Эминем (как и Тупак, подвергавшийся насмешкам в подростковом возрасте), возможно, играл в эту игру, когда сиял во время своего первого появления в зале суда. Он так ненавидел медийных аутсайдеров хип-хопа с их заголовками типа «плохой парень-рэпер», которые уже готовились вцепиться в него, и именно они стали теми, кто в итоге получил выгоду от его поступков, казалось, сорвавших защиту с его работ как произведений искусства.

Хотя, по правде, если убрать из этого дела пистолет и имя Эминема, то, что он сделал, не отличается от обычной глупости любого другого мужчины и женщины субботней ночью. И давление, оказываемое на него еще до того, как он вытащил пистолет и позволил себе опуститься до рэп-клише, доводило его до ручки, что неудивительно.

Во-первых, у него был дом, в котором он просыпался каждое утро. Купленный, когда он и понятия не имел, насколько огромной станет его известность, он находился у главной дороги Детройта, недалеко от его старых излюбленных мест. Он думал, это огородит его от итогового обрушения его успеха, что-то, что дало бы ему чувство безопасности. Вместо этого, как и знаменитости, с которыми он боролся на The Marshall Mathers LP, все эти естественные опасения заставили его чувствовать себя как в клетке.

«Городская администрация не позволяет мне поставить забор, – рассказал он “Detroit Free Press”. – Все пытаются относиться ко мне, как к обычному, блядь, человеку. Но я не обычный, блядь, человек. Мне теперь нужно ставить охранников у моего дома, потому что они не позволяют мне поставить забор. Ко мне приходят всякие ублюдки, стучатся в дверь. Они либо хотят автографы, либо драться. Некоторые даже заходили к нам на задний двор и плавали в наших бассейнах. Мне не нравится, что мне приходится идти к собственному чертовому почтовому ящику за ручку с охраной. Что-то внутри меня отказывается верить, что я не могу просто пройти по улице или быть настолько обычным, насколько захочу. Когда что-то хорошее случается, за ним следует плохое. Это история моей жизни с того дня, как я родился. Я должен бы праздновать продажи своего альбома на какой-нибудь вечеринке. Вместо этого я сижу тут как в тюрьме».

«У меня всегда была проблема с тем, когда люди на меня пялятся, – добавил он для британского журнала “Star”. – И теперь у них есть причина пялиться, и мне нельзя на них злиться. Не могу сказать, что быть узнаваемым это прекрасно».

Даже его родственники, люди, к которым обычно обращаются за поддержкой в трудные времена, заставляли его потеть от недоверия, все больше замыкаться в себе. Его мать судилась с ним, бабушка угрожала тем же. Он чувствовал, что все, с кем он связан кровью, кроме его дочери, были пиявками, сосущими из него душу. «У меня есть двоюродные и троюродные братья и сестры, внезапно выползающие из всех щелей, – рассказал он “Muzik”. – Есть тети и дяди, точно такие же, которые кричат, что они всегда знали, что я добьюсь успеха, и им бы не помешали деньги или машина. Меня от этого тошнит, потому что никто в моей семье никогда не верил, что я смогу стать кем-то».

«Detroit Free Press» спросили его, хотел бы он вернуться на год назад, когда его тоска и разочарование стали очевидными. «Это, правда, хороший вопрос, – задумался он. – Пятьдесят на пятьдесят. Иногда я чувствую, что живу для всех вокруг, кроме себя. Я просыпаюсь утром и работаю весь день. Я не могу спать. Я не ем. Это просто безумие. Эти прошедшие пару лет просто пронеслись мимо меня. Время ускоряется. До того, как я был известным, все двигалось будто в слоу-моушн».

Сильвия Паттерсон из «NME», которая брала интервью у Эминема за месяц до релиза The Marshall Mathers LP, сумела вытянуть из него больше этих быстрых, тревожных эмоций, которые стучали в его голове неделями и взорвались 3 июня. Возможно, не было совпадением то, что он встретился, что почти необычно, с женщиной-репортером. Но за их короткое время вместе он переключался между беспокойной гиперактивностью ребенка (замахивался молотком на Паттерсон, кричал ей в лицо, подбегал к окну, чтобы покричать на улицу), капризной враждебностью и сексуальной защитной реакцией подростка (угрожал «изнасиловать» ее, угрюмо пялился, говорил безэмоционально) и зрелой осознанностью состояния, в котором он находился (богаче и знаменитее, чем он когда-либо мог себе представить, критикуемый и желанный незнакомцами, которые бы не удосужились и плюнуть в его сторону за год до этого). После всего этого железного контроля, который он вложил ради достижения успеха, это был звоночек о том, что его сознание приближается к точке кипения.

Близость Эминема к полному нервному срыву, когда его жизнь ускользала из-под его контроля, была замечена несколько раз за этот период времени. «Прямо сейчас я чувствую себя на седьмом небе от счастья, – рассказал он “Newsweek”, обсуждая его примирение с Ким. – Я совершил верный поступок ради дочери». «Я решил, что улажу всю эту херню дома, – рассказал он “The Source”, – потому что, по правде, это то, что мне на самом деле нужно. Это самое главное, что держит мою голову в порядке, – безопасность в доме. Я бы с ума сошел, если бы вернулся в пустой дом».

Но самая тревожная дыра в стенах, которые Эминем возвел между жизнью и творчеством, образовалась прямо в этом личном месте, вскоре после его появления в зале суда, снова из-за его необдуманных поступков. 15 июня он начал большой, сильно раскрученный тур Up In Smoke в США вместе с Дре, Айс Кьюбом и Снупом, 47 концертов за 10 недель. Фильм с тура «Up In Smoke Tour» (2000) подчеркивает притупленное хорошее время круга товарищей. Но в первую концертную ночь, в безопасности среди своих друзей, он не мог удержаться от того, чтобы попинать по сцене надувную куклу Ким. Возвращаясь к теме записей, его продажи неумолимо росли. В июне продажи The Marshall Mathers LP достигли пяти миллионов. 2 июля «The Real Slim Shady» стал номером один в Великобритании. А позднее ночью 7 июля дома с любимым ребенком Эминема, как было весь прошедший год, пока он показывал себя миру, Ким увидела видеозапись, как ее муж пинает то, что должно было олицетворять ее, на потеху ревущей толпы. Она порезала себе запястья. Приехали медики и полиция. Ей оказали помощь и привезли в больницу. На следующий день она вернулась домой. Эминем был, как сказал его представитель, «очевидно обеспокоен».

«Ким не нравится то, что [песня “Kim”] попала на альбом, – рассказал он “Newsweek”, – но я считаю, что музыка – это форма самовыражения». «Я сказал ей: “Смотри, если разозлишь меня, когда я пишу песню, можешь в ней оказаться”», – добавил он в «Muzik». «Иногда я жалею о том, что высмеиваю своих фанатов и семью на записях», – раскаивался он для «The Face» тем сентябрем, через месяц после попытки самоубийства Ким. «Я просто хотел, чтобы обычные люди почувствовали большую связь со мной, что я настоящий человек».

Вместо этого вся эта сцена показала детский провал воображения и продемонстрировала ужасный эгоизм, который допускала мантра Эминема о самовыражении. Он едва ли единственный артист, который так поступает. Британский писатель Нил Гейман говорил о писателях, отгрызающих собственную руку чисто ради материала для истории и стоящих на похоронах родственников с ужасными мыслями: «Я могу использовать это». Но немногие артисты были настолько откровенно агрессивными в выставлении напоказ чувств близких им людей, как Эминем. «Я оставляю свою злость в студии», – рассказал он о песнях, наполненных яростью, вроде «Kim». Так что оставалось делать его жене с ее гневом, когда она услышала эту песню и поняла, что миллионы незнакомцев услышат ее тоже? Как оказалось, срывать ее на себе. «I just said it – I ain’t know if you’d do it or not (Я просто сказал это – я не знал, сделаешь ты это или нет)», – эгоцентрично пожимает плечами Эминем в «Who Knew». Но он должен был понимать, на каких эмоциях он прыгал, когда игнорировал мольбы его жены отказаться от создания «Kim». Создавая песни в попытках «поддерживать связь» со своими фанатами, он уничтожал людей в своем собственном доме. Взрывая губительные чувства, роящиеся в его голове, шрапнелью он ранил тех, кто находился с ним рядом. «Мне нужно сохранить хоть какую-то приватность», – сказал он «NME», обсуждая навязчивых журналистов. Его жене в такой привилегии было отказано. Сначала он превратил ее жизнь в злосчастную песню, потом – буквально в подушку для битья. Слабее него физически, вербально и в отношении того, кто ее послушает, неудивительно, что она пошла на такое – причинила боль, какую смогла.

Ответом Эминема, когда он был гостем на «Don’t Approach Me» с альбома Xzibit Restless в следующем году, стало превратить и эту ситуацию в песню. «if I can hold onto my private life for five minutes longer (Если бы я мог удержать свою личную жизнь еще на пять минут), – без стыда читал он. – I might get my wife to let go with this knife / Just got in a feud in some parking lot with a dude over Kim / and she just slit both her wrists over this shit (Я смог бы заставить свою жену отпустить нож / Просто поругался с каким-то парнем на парковке из-за Ким / и она порезала свои запястья из-за этой херни)». Без помощи рук Эминем, было ясно, мог растерзать человека без раздумий, если бы его посетила такая мысль.

Тем не менее, в августе прочные отношения его музыки и поступков доказывались почти ежедневно. Восьмого числа Эминем отменил планируемое им выступление в качестве хэдлайнера на престижном фестивале Reading Festival в Великобритании, так как ему было отказано в разрешении на выезд из страны из-за продолжающихся судебных разбирательств. 9 числа ему было сделано предложение, от которого он отказался: судебное урегулирование в сумме 2 миллионов долларов по делу с его матерью. Он также узнал, что она собирается сама выпускать песню о нем – «Why Are You Doing Me Like You Are?» («Почему ты так поступаешь со мной?»). «Ей нужно заработать немного денег, – рассказала его бабушка Бэтти Кресин вебсайту, – потому что Эминем ничего ей не дает». Его теперь уже бывший телохранитель Байрон Уильямс (очевидно, с ним распрощались до июньских событий) издал книгу, в которой обвинял своего бывшего босса в изменах в дороге.

16 числа, чуть больше чем через месяц после того, как его жена порезала себе запястья, Эминем подал на развод. 21 числа его мать проиграла второе дело против него в суде, в котором заявляла, что комментарии по поводу ее первого дела были клеветой. 22 числа Ким, наконец, публично ответила ему, подав собственный иск на 10 миллионов долларов – та же сумма, которую запросила его мать – за клевету о ней в песне «Kim». 28 числа пара договорилась о некоторой сумме, и Ким получила опеку над их дочерью. А тем временем в магазинах звенели кассы. Продажи The Marshall Mathers LP пересекли отметку в 6 миллионов.

Судебные иски копились, и словесные баталии, которые спровоцировали его записи, в конце концов задели и его. В особенности росла озлобленность Эминема на свою мать.

«С тех пор, как я добился успеха, отношения между нами не были хорошими, – рассказал он “The Source”. – Она хочет так себя вести и говорить всю эту херню вроде: “Я люблю своего сына, и это просто урок, который он должен выучить. Я люблю его, но я требую от него 10 миллионов долларов через суд”. Другими словами: “Я пытаюсь отобрать у него все, над чем он работал, но я люблю своего сына”. В прошлом было много дерьма, которое моя мать сделала со мной, и я до сих пор злюсь на нее за это и не простил по сей день. Из-за этого все и случилось. Все это дерьмо, на которое я до сих пор злюсь, которое она так и не признала мне в лицо, и все, что я хочу, это извинение, и я не могу его получить. Сказать по правде, я никогда не смогу снова посмотреть ей в лицо».

Он рассказал «Muzik», что, как это было еще до судебных исков, он говорил с ней только для того, чтобы поддерживать связь со своим братом Натаном, которому теперь было четырнадцать. «Когда я звоню ему, я прикусываю язык, – сказал он, демонстрируя паранойю, которая родилась из этой долговременной вражды. – Думаю, она подслушивает с добавочного номера. Уверен, он боится мать, и считает, что она делает с ним все то же, что делала со мной».

Вся та трехмесячная череда событий – вербальные баталии, судебные иски, порезы запястий и драки – возможно, имела свою разгадку, скрытую в мелком шрифте того интервью для «NME». «Если кто-то оскорбит меня, я к чертям разрушу его самооценку, – рассказал исполнитель. – Я, блядь, скажу все, что в моих чертовых силах, чтобы причинить ему боль и заставить его прыгнуть с ебаного моста. Думаю, я получил эту способность складывать слова так, как я это делаю, именно для этого. Так я стал известен в хип-хоп кругах как участник баттлов и эм-си – и все эти споры с моей матерью, ссоры с моей девушкой, точка, это тот, кто я есть. Я очень злой человек, когда со мной поступают неправильно». Паттерсон спросила его, питает ли его месть, является ли она его главным мотиватором. «Да», – ответил он, не задумываясь.

Баланс в этой его идее о источниках его искусства является ключом к нему. Это были конфликты с двумя женщинами в его жизни, как минимум не в меньшем количестве, чем с другими МС, которые стали считаться испытательными полигонами для его уникального проявления гнева. Это были эти личные склоки в тесных квартирах и трейлерных домах, когда казалось невозможным, что кто-то в мире когда-нибудь узнает о них, которые теперь проигрывались в смехотворных масштабах, в песнях, продававшихся мультимиллионными тиражами, и судебных делах. Неудивительно, что женоненавистничество струилось в венах стольких этих песен.

Но в будущем ждала еще одна возможная расплата от реального мира за выливание этих чувств на кассету. Она касалась одной представительницы женского пола, которую он никогда не критиковал, – его дочери. Пропасть между ней и ее матерью в его голове отражена в начале «Kim»: «[к Хейли] Baby, you’re so precious / Daddy’s so proud of you (Малышка, ты мое сокровище / Папочка так тобой гордится) / [к Ким] Sit down, bitch / You move again I’ll beat the shit out of you! (Сядь, сука / Еще раз пошевелишься, и я выбью из тебя все дерьмо!)» Мысль о том, какой потенциальный вред он мог нанести своему ребенку, несмотря на его любовь к нему, из-за такой ненависти к его матери, выраженной настолько жестоко, кажется, никогда не приходила ему в голову, даже после того, как его любви со школы пришлось зашивать запястья.

Положительной стороной для тех, кто слышал такую иррациональную ненависть любовника на записи, было то, что, как и во всех его лучших работах, такого нельзя было найти в более осторожных источниках. «Я вам гарантирую, многие люди проходят через такое дерьмо в отношениях, – рассказал он “Detroit Free Press”. – Со своими девушками, со своими парнями. Думаю, многие люди чувствуют то, о чем я на самом деле говорю».

Но для него самого, его матери, жены и ребенка жгучие признания и нападения на его альбомах теперь приносили только разрушения. «Это дерьмовая сторона, – признался он “The Face”. – Я ведь сделал это для того, чтобы быть семьей для Ким и Хейли и вырастить свою дочь правильно, а не вырезать ее из своей жизни, как сделал мой отец. А получается так, будто весь этот успех все делает наоборот». На момент в записи он выглядит уязвимым, испуганно озадаченным, будто это, наконец, начало доходить до него – цена его успеха, построенного на противостоянии. «Моя семья рушится».

Его личная жизнь и брак разрушались, его работа начала больше походить на испытание, законодательство окружало его, и его дочь была единственным, что, казалось, еще удерживало его на плаву. В интервью ее упоминание могло вызвать скрытую уязвимость The Marshall Mathers LP и его последующих действий. «Я слушаю все, что слушает моя дочь, и смотрю все, то она смотрит, – рассказал он “Hip-Hop Connection”. – Хейли слушает оба моих альбома, и они ей нравятся. Иногда она говорит: “Папочка, включи эту песню”. Но она умная малышка, и если она слышит плохие слова, то знает, что нельзя их повторять».

Эминем, казалось, был идеальным ответственным родителем для своих фанатов. Где бы он ни был, он восхищался ее характером, ее словарным запасом с таким щенячьим восторгом, который заметно контрастировал с любой другой стороной его агрессивного публичного образа. «Когда она вырастет, у нее будет все, – рассказал он “NME”. – Она сможет поступить в колледж и стать кем-то, кем не смог я. А если она никогда не сможет добиться чего-то, не дай Бог – я хочу, чтобы она занималась чем-то, была моделью, делала музыку, была доктором, что угодно, – у меня будут припасены для нее все эти деньги. Теперь все ради нее. Мы существуем, чтобы размножаться. И я это сделал. Так что теперь моя жизнь принадлежит ей».

Это была одна вещь, с которой они с Ким все еще оба могли согласиться. Итак, 14 сентября ради Хейли они объявили, что попробуют снова наладить их брак.

Тем временем август принес подходящий творческий ответ Эминема его проблемам. Видео ко второму синглу с The Marshall Mathers LP «The Way I Am», которое вскоре дало ему уже ожидаемое для него первое место на MTV, сработало как задумчивое, связанное объяснение состояния его сознания. Хотя изначально песня была написана в ответ на давление со стороны Interscope написать хит, как «My Name Is», стихи как обычно перескакивали ко всем поводам для беспокойства, сжимающим его голову: толпящиеся вокруг него фанаты, внимание СМИ, лицемерие на тему Колумбайна и судебные иски.

В единственном треке на Marshall Mathers, который он собрал практически без посторонней помощи, чувство клаустрофобии было построено из зловещей зацикленной мелодии пианино, за которую Эминем зацепил свой хриплый, поспешный рэп, не позволяя отмахнуться от его настроения. Видео усилило эту атмосферу и, бесконечно проигрываемое на MTV каждый день весь август, пока Ким и Хейли были оторваны от него, выглядело как признание загнанного в угол человека.

Снятое как ряд затемненных и солнечных сцен, перемежающихся так быстро, что кажется, будто экран мерцает, визуальный бит напоминал беспорядочное сердцебиение. Три образа его звезды, казалось, все были рядом. Это точно был Слим Шейди, стоящий на карнизе окна небоскреба ночью, на которого глазела любопытная толпа, кричащий на нее, как Кинг Конг. Другой был похож на Эминема, сидящего в темной комнате с Мэрилином Мэнсоном за его спиной, бесстрашно вскрывающего ложь о «Колумбайне». Но персонаж, который на самом деле был показан на экране в первый раз, был Маршалл Мэтерс. Мы видим его в кафе с Ким (сыгранной актрисой) и Хейли, выбирающего место под солнцем, чтобы дать их дочери напиток, обычная пара – никаких ссор и убийств. И мы видим предполагаемого фаната, садящегося к ним, будто так и должно быть, и других, слетающихся как саранча, когда Маршалл оставляет автограф. В его взгляде читаются чувства уязвимости и разоблачения. Позднее, когда проигрываются сцены проявления неуважения («But I can’t take a SHIT in the bathroom / Without someone standin’ by it» («Я не могу даже ПОСРАТЬ в туалете / Без кого-то, стоящего за дверью»)), его взгляд выглядит мертвым, не сопротивляющимся тому, что навязывают ему, но бесчувственно принимающим это. Слим бушует, как и он начинал в реальной жизни: «No patience is in me if you offend me I’m liftin’ you ten feet… Go call you a lawyer, file you a lawsuit / I’ll smile in the courtroom and buy you a wardrobe» («Во мне нет терпения, если ты обидишь меня, я подниму тебя на десять футов… Иди, позови себе адвоката, пусть он составит тебе судебный иск / Я буду улыбаться в зале суда и куплю тебе гардероб»). Но Маршалл, по крайней мере тот, каким он показал себя здесь, на самом деле не был таким сильным.

Самыми яркими сценами были те, где они с Ким были дома. В первый раз в его творчестве, в разгар скандала из-за его обращения с женой, она была показана злой, провоцирующей конфликты, кричащей и жестикулирующей на фанатов, когда они столпились вокруг ее малыша, а после, в квартире, – на пассивного Эминема. Впервые она была чем-то большим, чем пара ног, торчащих из машины, или названием скандальной песни, или поношенной надувной куклой. Это был проблеск того, почему они вообще когда-то были вместе.

Эминем лишь однажды признался в печати, что понимал проблемы его жены, когда их жизнь изменилась. «Не защищаю Ким, – рассказал он в июне “Detroit Free Press”, – но я понимаю, что то, что случилось со мной, возможно, тяжело и для нее тоже. Это сумасшедшая вещь, и с ней приходится справляться. Для этого в самом деле нужно быть в форме». В тот месяц, когда она на самом деле ушла от него, видео, которое было запланировано раньше, теперь решилось рассказать правду, показать Ким, злящуюся и собирающую вещи по этой причине, и тепло целующую ее мужа, когда она уходила с Хейли, любовь, в итоге смешавшуюся с ненавистью к тому, какой Эминем показал ее миру.

Финальная сцена говорит еще больше. Под звук останавливающегося сердцебиения Слим, который спрыгнул с того карниза и ругался, не раскаиваясь, весь свой путь вниз, внезапно осознает, что он натворил. Образ Хейли мелькает в его сознании, и он кричит и машет руками, полный страха и сожаления, а после обнаруживает, что земля смягчается, встречая его. Его жена, чье собственное суицидальное настроение, кажется, предполагается и, возможно, объясняется в этом видео, творчество и жизнь в эти месяцы, слишком близкие, чтобы их разорвать, были поняты. Скорая была вызвана до того, как ее самоубийство было совершено, и в больнице заявили, что она может идти на следующий день. Казалось, никто из них на самом деле не хотел покидать их малыша таким образом. Самый последний кадр, между тем, выжившего Слима, уставившегося на нас с нечитаемой угрозой, напоминает не принимать ничего как должное.

В сентябре продажи The Marshall Mathers LP пересекли новую отметку в 7 миллионов. Нет сомнений, что видео помогло, возможно, и супружеское кровопускание. Но запись тоже получила свой собственный безжалостный толчок. Скандал вокруг него больше не был актуальным для жадных рук корпораций, которые теперь брались за любую музыку, приносящую деньги и популярность, чтобы привлечь спонсоров и получить награды. Эминем не протестовал, когда его показали с «чистыми» версиями его альбомов. Измученное неудовольствие, с которым белые «альтернативные» рок-звезды, как Эдди Веддер из Pearl Jam, собирали награды от корпораций в девяностые, не были для него актуальны. Деньги, успех и взаимное подхалимство никогда не были преступлениями в хип-хопе, где все три эти вещи добывались с таким трудом.

Так, в августе Эминем получил хип-хоп премию от «Source» в номинациях «автор текстов года» и «музыкальное видео года». В сентябре видео к «The Real Slim Shady» было номинировано на две премии за музыкальные видео от «Billboard» – «Maximum Vision Video» и «Лучший рэп/хип-хоп клип года». Также в сентябре Эминем выиграл видео-премию от «MuchMusic» в номинации «народный избранник – любимый международный артист». Где-то в ратуше на Аляске, или в видеомагазине в Великобритании, или где-то еще в каких-то пустых учреждениях корпораций придумывали еще более смехотворно названные и бессмысленные премии, лишь бы выжать еще хоть немного денег за связь с крайне личными работами Эминема. И еще немного больше долларов подсовывались ему за дозволение делать это.

Премии MTV за музыкальные видео, также прошедшие в сентябре, на самом деле, были не сильно достовернее, разве что их увидели больше людей. Эминем должным образом выиграл три: «Видео года», «Лучшее мужское видео» (за «The Real Slim Shady») и «Лучшее рэп-видео» (за «Forgot About Dre»). Также он был номинирован на еще две. Закрепленный таким количеством упоминаний, он пришел, чтобы исполнить «The Real Slim Shady» и «The Way I Am». Но события вне шоу были частью противоположного процесса, показывающего еще один путь, по которому месяцы после релиза The Marshall Mathers LP вышли из-под его контроля.

На улицах вокруг места, где проходила церемония, протестующие из GLAAD и National Organization of Women собрались, скандируя и демонстрируя баннеры. GLAAD также высказал свои возражения во втором манифесте против Эминема: «Это те слова, которые дети слышат в школьных коридорах перед тем, как их изобьют. То, что этот язык выставляется здесь без какого-либо чувства ответственности со стороны Эминема или со стороны MTV – попросту то, что GLAAD не может игнорировать… Мы крайне разочарованы, что они продолжают настолько сильно поддерживать его».

Тем временем в Вашингтоне 14 сентября, в тот самый день, когда Эминем и Ким помирились, Линн Чейни, бывший председатель «Национального фонда гуманитарных наук» и жена в тот год абсолютно успешного республиканского кандидата в вице-президенты Дика Чейни, давала показания комитету сената по торговле, науке и транспорту об индустрии развлечений. «Они производят жестокий, сексуально откровенный материал и продают его нашим детям», – объявила она. Она выделила Эминема за «пропаганду жестокости по отношению к женщинам», за то, что он «жестокий женоненавистник», и за то, что он представляет «наслаждение» от убийства женщин, которых он встречал. Она вырвала из контекста строки первого трека The Marshall Mathers LP «Kill You», чтобы показать их американскому правительству: «…he’s raping his own mother» («…он насилует собственную мать»), «…painting the forest with blood» («…окрашивая лес кровью»), «…Bitch, I’m a kill you» («…сука, я убью тебя»), «…I got the machete from O.J.» («…взял мачете у О. Джея»). Был упомянут и «Колумбайн», и Мэрилин Мэнсон, родственная душа, которую Эминем поставил прыгать позади себя, словно призрака, товарищ по несчастью в видео к «The Way I Am», которое играло на MTV даже во время речи Чейни.

Октябрь стал свидетелем того, как должностные лица Канады присоединились к растущему протесту, когда тур Anger Management – ставящий Эминема в пару к Limp Bizkit, чтобы подобраться к покупателям рок-записей, которых упустил Up In Smoke – начался в Северной Америке. «Это неприемлемо для нас в Онтарио», – сказал газетам генеральный прокурор штата Джим Флаэрти после жалобы жительницы Торонто Валери Смит, когда дата тура в городе была запланирована на 26-е. Смит хотела, чтобы Эминема судили по статье 319 Уголовного Кодекса Канады за то, что он совершил «передачу заявлений, не в приватном диалоге, которые умышленно пропагандируют ненависть по отношению к идентифицируемым группам[19]». То, что закон в основном сосредоточен на расе и религии, предотвратило серьезные проблемы.

2 ноября против шоу в Университете Иллинойса также протестовала группа студентов снаружи места проведения, чья не окончившаяся успехом петиция, пытающаяся остановить мероприятие, гласила: «Мы, нижеподписавшиеся, считаем, что со стороны университета неправильно продвигать и извлекать выгоду из концерта, который включит в себя риторику ненависти, призыв к жестокости и оклевещет людей».

The Marshall Mathers LP, конечно предсказал такие атаки, как будто Эминем знал, что критики, которые поспособствовали ему в написании альбома, в итоге будут заменены трезвыми законодателями, теми, кто преследовал Мэрилина после «Колумбайна», направив возмущение в его сторону. Не нужно было быть гением, чтобы знать, что он привлечет такое внимание. По итогу способ, которым реальный мир атаковал его за то, кем, как он говорил, он был в 2000-м, был не чем иным, как нескончаемой стычкой, 15-летней войной между американскими политиками и поп-музыкой.

Это был конфликт, в котором Эминем вырос. В своей книге «Night Beat» Микал Гилмор сопоставил, как рок в восьмидесятых, когда в Америке ее сила радикальных шестидесятых, предполагалось, была растрачена, на самом деле столкнулся со своими самыми крупными проблемами от консервативных сил. Частично подпитанный нападками журналиста «Newsweek» Кэнди Страуда в 1985-м на «порнографический рок» (Принса, Мадонну и т. д.), Родительский музыкальный информационный центр (PMRC) посвятил этот год продвижению цензуры секса и жестокости в роке. Одной из его учредителей была богатая жена из Вашингтона Типпер Гор (чей муж Ал в 2000-х стал кандидатом в президенты от демократической партии, оставивший радикального американского фаната музыки в год выхода Marshall Mathers без путей отхода). Совпадение с тем, что убийца-насильник «Ночной сталкер», который в то время терроризировал южную Калифорнию, заявил, когда его поймали, что песня австралийской хэви-метал группы AC/DC «Night Prowler» вдохновила его на совершение преступлений, обвинение британских металлистов Judas Priest в том, что они «летально воздействуют с помощью сообщений, действующих на подсознание», после того, как фанат совершил самоубийство в Неваде, и в целом консерватизм Америки под управлением Рейгана, который считал, что рок про «жестокость и извращенность», были достаточными рычагами давления на то, чтобы звукозаписывающая индустрия «добровольно» отмечала оскорбительный контент (за исключением одобряющей огнестрельное оружие консервативной кантри-музыки) вскоре после этого.

Белый цвет кожи Эминема и склонность его стихов к сексистской жестокости сделали его бойцом в этой продолжающейся войне, естественным врагом Гор и Чейни. И ненависть американского правительства к хип-хопу стала еще более яростной. жестокость на Krush Groove Christmas Party в Мэдисон Сквер Гарден в 1985-м положила начало страшилкам в медиа про этот жанр. В 1990-м, когда в статье для «Newsweek» «The Rap Attitude» музыку назвали «отталкивающей», адвокат из Флориды Джек Томпсон организовал арест хозяина магазина пластинок за продажу «непристойной» музыки 2 Live Crew и трех членов группы, которые ее исполняли, и давление со стороны консервативного конгрессмена привело к вынужденной маркировке CD-дисков за «Откровенное содержание». Началось то, что Томпсон назвал «предупредительными выстрелами культурной гражданской войны». Айс-Ти, заглянувший к Time Warner после того, как записал «Cop Killer» со своей рок-группой Body Count, Virgin, бросившие дебют The Geto Boys, и разрыв связей с Death Row лейблом Эминема Interscope, как только они выжали его методы досуха, были среди жертв последующих перестрелок.

L.L. Cool J ответил на очевидный расизм в таких подавлениях в 1986-м журналисту Дэвиду Тупу. «Вы знаете, какой бывает пресса. Что-то происходит, и они раздувают из мухи слона, потому что это черные ребята и это рэп, и они не понимают ни того, ни другого». Очередь Эминема в окопах этой «культурной гражданской войны», между тем, снова показала, какой странной аномалией делали его цвет кожи, музыка и мышление. Со всеми этими проблемами, кружащими вокруг него, он представлял собой того, кого ни одна группа давления или политик не могли заставить молчать, и ни одна записывающая компания не могла бросить.

Недостаток настоящего огня в тирадах политиков по отношению к нему, сравнимых с травлей Айс-Ти и гангста-рэпа, можно объяснить тем, что он белый, на нескольких уровнях. Это не только повысило его коммерческий охват и количество либеральных адвокатов, готовых защитить его от цензоров. Его приятная внешность с этими светлыми волосами и голубыми глазами также значили для белой взрослой аудитории, смотрящей его видео, то, что он не вызывал тревожных напоминаний о брошенных Америкой устрашающих черных гетто (даже несмотря на то, что частично он пришел оттуда). Непримиримо хмурящемуся Айс Кьюбу, например, всегда в этом плане было труднее. Внешность травмированного молодого светловолосого Эминема также обезоруживала хотя бы некоторых женщин и геев, на которых он срывался в своих стихах; как Сильвия Паттерсон сказала ему: «Ты просто ужасно симпатичный, понимаешь».

Сам Эминем принял то, что расовые проблемы, которые сделали лучших чернокожих рэперов подстрекателями, были не для него (строка из «Criminal»: «I drank more liquor to fuck you up quicker / Than you’d wanna fuck me up if I said the word…» («Я выпил больше ликера, чтобы трахнуть тебя побыстрее / Чем ты захочешь трахнуть меня, когда я скажу слово…»), – не сказанное вслух «нигга» и груз ответственности, который его сопровождал, были чем-то, к чему он не мог прикоснуться). Поэтому он вместо этого тыкал Америку в оголенный нерв ее сексуальных взглядов, делая собственную известность своей темой. И так путем, который нечасто встречается в кино и книгах, но естественным для рэпера, он выставил свою собственную личность на войну с лицемерами страны, начиная с президента. Оскорбленные сенаторы, студенты, протестующие и пикеты растворились в кривом зеркале, которое он подготовил для них в The Marshall Mathers LP. Каждая строка, которую частично цитировала Линн Чейни, чтобы нападать на него, парировала ее словом или двумя позднее. Как он дразнил в «Criminal»: «…every time I rhyme, these people think it’s a crime / To tell ‘em what’s on my mind / But I don’t gotta say a word, I just flip ‘em the bird, and keep goin’… You can’t stop me from toppin’ these charts» («…каждый раз, когда я рифмую, люди считают, то это преступление / Говорить им то, что у меня на уме / Но я не скажу ни слова, я просто покажу им средний палец и продолжу свой путь… Вы не сможете остановить то, что я занимаю топ-места в чартах»).

Самые популярные шесть месяцев в жизни Эминема окончились тем, что его брак стал напоминать американские горки, его ожидали три судебных разбирательства, политики осуждали его, и угрожающе нависала возможность сесть в тюрьму. Но его лучшие дни славы все еще были впереди. 28 октября он объявил о туре в Великобритании.