Юрий старался даже не столько говорить – он перешёл на торжественный тон, глядя на немного ошарашенные лица присутствующих в пыточной людей. Видимо, тут не привыкли к таким выспренно громким речам, обычно выбивая нужные показания из сбивчивых ответов жертвы.

«Что, ребята, тяжко столько народа со мной на дыбу подвесить, да ещё царя-батюшку с ними под следствие подвести? Ничего – я вас всех под „слово и дело государево” всей кодлой сейчас смогу отправить! Но делать этого не стану – так вы сплотитесь, – прикидывал Галицкий в уме. – А потому имя вора на себя примеривать будет боярин Артамон Матвеев! Злую шуточку над тобой царская грамота сыграет, которой меня выманили. Потому что нет у тебя документа, чтоб меня пытать!»

– Не о том тебя, вор, спрашиваю! – боярин Матвеев опомнился, видимо, сообразил олигарх, куда Галицкий дознание уводить стал. – Ты отвечай, почто в остроге, что построил, под именем брата своего меньшего спрятался, хороняка! Что тайное и злодейское в том Славянске на государя помыслил?!

Матвеев даже ногой топнул, хотя сидя в кресле такое делать было неуместно. Да и неудобно. Вот только на Галицкого демарш боярина не произвёл впечатления. Сейчас все силы Юрия сосредоточились только на одном – максимально очернить в глазах присутствующих самого Матвеева, подвести его, как говорится, под монастырь. И единственным оружием у него оставался язык.

«Трудно говорить, когда боль жестоко терзает тело. Но надо – и убедительно, чтоб до копчика проняло! Это не собственные палачи Матвеева – Посольский приказ не имеет узилищ! Да, в Малороссийском есть пыточные, но мы сейчас находимся не в Киеве, а в Москве. Это люди или Земского, либо Разбойного приказа, так что Артамон над ними не хозяин. Любимого пуделя Мальвины нужно на глазах людишек обляпать грязью хорошенько. Да так, чтобы те на него сразу донесли куда следует!»

Мысли текли неторопливо, было больно до ужаса. Но Юрий собрался, чтобы достойно ответить. И в этот момент Матвеев крикнул, в голосе боярина прорвалась ярость:

– Жги!

– Уй-я!

Юрий взвыл от боли, кнут ожёг его по плечам. Задёргался, беспомощно вися – плечи горели адовым огнём. Хрипло завыл и выплюнул слова, помня напутствие архимандрита:

– Сука ляшская! Ты вор! Сам хороняка притаившаяся! Я в остроге от ляхов скрывал тайну оружия, а ты о ней, шпынь ненадобный, проведал! Панам хотел всё выдать, и теперь пытками секрет оружия из меня вымогаешь, чтоб схизматикам проклятым о том сказать!

В подземелье нависла звенящая тишина – лица приказных побледнели, это стало заметно. Обвинение, брошенное в лицо всемогущего боярина, было убийственное – все это осознали мгновенно. В том числе и сам Матвеев, в ярости закричавший палачу:

– Жги!

Кнут щёлкнул и прошёлся по спине – но странно, боль от удара была не резкой и ошеломительной, а слабой и совсем не надрывной. Палач либо промахнулся, либо ударил чуть-чуть, стараясь не причинить жертве страданий. И Юрий решил воспользоваться моментом:

– Меня татары пытали – зри крест вырезанный у моего сердца! Я им ничего не сказал, и тебе, предателю, не скажу! Ты Русь святую ляхам давно за десять тысяч злотых продал, обещал им тайну оружия поведать! Бороду на ляшский манер постриг и их поганые одеяния надел – тьфу на тебя, хороняка, вор и изменник!

– Жги! Жги!! Жги!!!

Кнут защёлкал – Юрий завыл и задёргался. Опять же боль была слабой, но она всё же имелась, хотя палач явно жалел его. Видимо, на «заплечных дел мастеров» и приказных людей его горячее обвинение боярина произвело определённое впечатление.

«А дьяк как в спину боярина злорадно смотрит, будто кинжалом собрался ударить. И палачам знак рукой даёт – ладонью на пол показывая. Подьячий строчит с высунутым языком – все мои обвинения в адрес боярина тщательно записывает, тут гадать не надо. Теперь надо себя из дерьма вытащить, а боярина там и утопить!»

– Государю нашему Фёдору Алексеевичу все секреты воинские расскажу без утайки, как и надлежит! Божьей милостью патриарху Московского и всея Руси святейшему Иоакиму тайну открою! Но не тебе, изменнику подлому, Артамошке Матвееву, рода низкого сквернословцу, пердуну, бегуну и сутенёру! Что, польскую одежду напялил, шут гороховый, русской уже брезгуешь, паршивец? Нос от неё воротишь, нечестивец?! Срамник!

Побагровевший Матвеев соскочил с кресла и подскочил к висящему Юрию, больно схватил его за подбородок, рванул – в пальцах остался клок волосков. Заорал прямо в лицо:

– Я роду знатного, холоп! Ты сам срамник, пёс безродный! Я с поляками в сражениях бился!!

– Теперь им сейчас служишь преданно, зрадник! Я из княжеского рода королей Галицких. У меня две грамоты королевских в тайном месте хранятся с золотыми печатями хрисовулами! Их я патриарху отдам, государю Фёдору Алексеевичу, а не тебе, псина подзаборная! Тьфу на тебя! Смерд ты, из грязи к трону подобравшийся!

– Ты княжеского рода?! Лжа!!!

Глаза Матвеева округлились, и тут смачный плевок попал прямо в них. Затем ещё один, на этот раз кровавая слюна потекла по седой бороде. Боярин снова схватил его за подбородок, но вот подлого удара не ожидал – изогнувшись и дёрнувшись, Юрий нанёс ему удар коленом. Этого хватило – Артамона унесло на каменный пол. Терять больше было нечего, и Юрий заорал во весь голос:

– У тебя нет приказа государя Алексея Михайловича, в котором тот повелел меня пыткам предать! По своему желанию меня на дыбу вздёрнул, лишенец и смерд! Лжу ты выдумал, чтоб меня умертвить под пытками! Очень не хочешь, чтобы Русь силы обрела! Люди православные! Вы же видите – это вор, тать и изменник!

Силы покинули Юрия – боль его доконала, он повис безвольной тушкой. Зато в Матвеева сотня бесов вселилась – боярин в ярости схватил пучок лыка, сунул его в жаровню – оно вспыхнуло. И кинулся на висящего на дыбе Галицкого – ткнул пламенем в грудь.

– Смерд!

Но на ругань снова получил в ответ оскорбление и пинок от дёргающегося на дыбе Юрия:

– Сам холоп!

– Убью! – боярин впал в бешенство, уклонился от удара и попытался ткнуть импровизированным факелом в глаза.

Однако вмешались приказные людишки, число которых резко увеличилось – они навалились со всех сторон на Матвеева и отволокли его в сторону. Тот вырывался, орал и плевался – но его бережно и с почтением держала большая кодла.

– Что тут происходит в моём приказе, Артамон Сергеевич?

В пыточной появился новый боярин – в тяжёлой шубе и высокой шапке, в руках посох, на бородатом лице горят недобрым огнём глаза. И голос веский такой, поневоле подчинишься.

– Государь Алексей Михайлович повелел хороняку этого и самозванца зловредного пытать беспощадно!

– Лжа! Нет на то у него приказа! Пусть грамоту покажет! – после выкрикнутых слов Юрий бессильно повис.

– А есть грамота на то от покойного царя Алексея Михайловича?

Рокочущий голос боярина раздался среди всеобщего молчания. Но Матвеев неожиданно побледнел и пробормотал:

– На словах мне о том покойный надёжа-государь повелел…

– А в грамоте настоящей сказано было доставить меня с бережением, – Юрий со стоном произнёс фразу. И добавил с хрипом: – А боярин под пыткой то бережение понимает, царское повеление нарушает по желанию своему… То крамола…

Это были его последние слова – перед глазами всё поплыло, и Юрий потерял сознание.