– Облей! – Лицо охладило водой, которую ему щедро плеснули прямо в лицо из ковша.

Машинально сглотнув живительную влагу, попавшую на пересохшие губы, Юрий медленно пришёл в сознание, темнота перед глазами потихоньку расступилась. Резкая боль нахлынула на плечи, вывернутые из них руки были над его головой, а не за спиной. Крепко связали их верёвкой и подвесили на дыбу. Мерзко и больно ощущать себя притянутым к потолку, когда кончики пальцев ног ощущают холодный камень внизу, почти касаясь пола. И боль терзала – страшная тягучая боль в плечах.

– И кто ты таков, вор, ответствуй про себя?!

Голос был чужой, незнакомый – властный, уверенный в себе, хамоватый – таким всегда говорят те, кто других людей считает за полное дерьмо, недостойное дымиться даже на отдалении. Встречался он с такими в жизни, что в Украине, что в России – мнили себя вершителями судеб, небожителями, что подобно звёздам на небесном своде засиявшими.

«Завиноватить хочет сразу, падла, криминальные замашки. Начнёшь отвечать на вопрос – проиграешь все позиции, встанешь в позу и ягодицы раздвинешь. Знакомо!»

Влага на глазах начала потихоньку расступаться, появился свет, и теперь он смог отчётливо рассмотреть задавшего ему вопрос. Бородатый мужчина почтенных лет, глаза пронзительные, сразу видно, что боярин, для которого любой казак, даже сотник, червь, а уж простой мужик и не человек вовсе, а так, тля навозная.

– А с чего ты взял, что я вор?! Сразу же ворами честных людей обычно те считают, что сами к воровству ой как склонны! – слова сами сорвались с губ – нахлынула спокойная ярость, теперь Юрий хорошо знал, кому он обязан за свои мучения.

Подстриженная чуток борода, не лохматая, как обычно он видел у московитов, когда ехал по дороге, и уже был на столичных улочках. Очень богатая и нарядная одежда, поперёк груди на кунтуше нашиты витые золотом шнуры, откидные рукава тоже блестят шитьём дорогим, красивым. Сразу видно, что богатый и властный олигарх, привык всех в позу ставить, а тут сам нарвался на хулительные слова. Аж лицо побагровело от злости, и кулаки сжались.

«Не любишь, болезный, когда в обратку прилетает?! Так учти урок на будущее – за нами не заржавеет!»

– Жги, Фома! Выбей из вора строптивость!

За спиной раздался щелчок, послышался свист и одновременно всю спину обожгло жгучей болью, обвило её и растерзало, как показалось, все внутренности. Юрий дико заорал, выпучивая глаза от напряжения, по ноге побежала горячая струя.

– А-айя!!!

И спину тут же обожгло второй раз, качнув вперед – теперь надрывно отозвались вывернутые руки, и Галицкий завыл, и тут третий удар буквально сотряс и так заполненное жуткой болью тело.

– Ух-ёёё!

Терпеть не было мочи, Юрий чуть не потерял сознание от боли, кишечник самопроизвольно опорожнился.

– Хватит! Так ответствуй, вор и злодей, за дела свои! Обзовись именем своим настоящим!

«Из приказа Малороссийского донос! А это глава приказа – боярин Артамон Матвеев, любимчик покойного царя, о котором мне атаман Иван Сирко рассказывал! Такой олигарх меня спокойно прикажет запытать до смерти. Попал я как кур в ощип!» – мысли пробежали в голове, но на место отступившей боли пришёл не страх, а решительность. Нужно было бороться дальше, как в последнем бою. Снова нахлынула мутной волной ненависть, но на этот раз не звериная, а холодная и расчётливая.

«У тебя язык есть, а тут самая натуральная „стрелка”, перед тобой „пахан”. И разговор нужно вести по „понятиям” – иначе „братва” просто не понимает. Покажешь слабину или страх, и будет кончено! Ведь меня на боль берут, запугивают и хотят сломать, чтобы пощады у них попросил. А раз так, то виновным себя признаю и „разведут” меня, причиняя с каждым разом большую боль, и пощады не будет – слабых затаптывают сразу.

А потому надо ему рыло умыть! И свидетелей, больше свидетелей в разговор завлечь! С толпою он ни хрена сделать не сможет, ему самому руки вывернут и башку набок свернут!

Ведь он бывший любимчик, а не настоящий. У нового царя свои могут быть фавориты, и под Матвеева яму уже сейчас копают! Врагов ведь он нажил немало!

Не могут не выкопать и завалить – что-то я не слышал, чтоб новые владыки слуг старых не меняли, и пинка им не отвешивали! Есть те, кто царю и поможет этого олигарха в яму свалить!» – мысли зрели быстро, прерываемые приступами острой боли в плечах и на истерзанной кнутом спине. Но говорить надобно, только язык его сможет спасти от дальнейших мук.

– Ответствуют воры, а те, кто честно государям московским служат, говорят сразу и честно! – Галицкий дёрнулся на дыбе, громко зашипел от терзавшей его боли. А потому заговорил яростно и напористо, стараясь как можно больше назвать свидетелей и авторитетов, вовлечь в допросные листы множество имён – он видел, как подьячий быстро писал гусиным пером, занося на лист все сказанные им слова:

– Мне нечего скрывать своего честного имени. Я Юрий Львович Галицкий. Знатнейшего православного рода, о котором, как и о моей персоне, тебе скажут кошевой атаман войска Запорожского Низового Иван Дмитриевич Сирко и старшина войсковая, которая меня в лицо знает, как отца моего, и деда, что вере православной служили истово. А ещё знает архимандрит обители, что на Святых Горах, отец Изеиль, мой духовник и наставник, и прочие важные люди! И меня в Москву доставили с бережением, в кошёвке, по царской подорожной, как было написано в грамоте покойного царя Алексея Михайловича, да будет имя его свято, и будет он в раю находиться у десницы нашего Господа Иисуса Христа, ныне и присно, и вовеки веков!

Все находящиеся в пыточной машинально перекрестились, и лишь с некоторой заминкой последовал сам боярин. Короткой такой заминочкой, но заметить её могли многие. И донести кому следует и куда надо – не все же тут боярину верой и правдой служат, в таких «конторах» обычно и «стукачей» хватает, и интриг начальственных.

Юрий всей кожей ощутил, что такого ответа от него никто не ожидал, видимо подумали, что извиваться будет, как червь раздавленный, и милости со слезами просить. А так как все перекрестились – то теперь маленькая победа достигнута. Первая!

«Теперь посмотрим, как они против моего главного свидетеля попрут, хоть он и покойный, но для них авторитет непререкаемый! Привлекать его смело в допрос надо, супротив „царского имени” не попрут, задумаются, причём всерьёз!» – мелькнуло в голове.

– Надёжа-государь приказал доставить меня с бережением, по царской подорожной – а подпись благоверного царя Алексея Михайловича видели многие, как и печать его. А сопровождал меня в дороге сотник полка слобожанского Харьковского Лобода. Но умер наш великий государь, не смог я ему секреты рассказать о делах воинских! – Юрий дёрнулся на дыбе, он старался говорить быстро и напористо, а, главное, обличая и делая заранее виноватым имя пока ещё не названного им врага и предателя. Теперь он знал, что ему делать, и торопился высказаться, чувствуя, что разговор скоро примет иной характер:

– Но фузеи новые, для ляшских схизматиков смертельно опасные, успел я сам передать в приказ Малороссийский, через руки сотника Лободы, надеясь, что великому государю нашему о том сообщат. И князю Григорию Григорьевичу Ромодановскому, что ратями малороссийскими ведает, кошевой атаман Иван Дмитриевич Сирко фузеи секретные тоже отправил. Дабы воевода сам мог убедиться, насколько они для врагов веры православной опасны будут и врагов святой Руси разить смогут!