– Ничего, батюшка, зарастут руки твои! Через седмицу сможешь поднимать их чуток, а через месяц как новые станут. А там и силушка вернётся, сабельку острую в ручки возьмёшь.

Юрий с отрешённым лицом слушал голос ката, только придя в сознание от боли – ему их вправили в плечи. Палач оказался опытным костоправом, что немудрено при его ремесле. Без того никак не обойтись – умеешь пытать, умей залечить организм.

Резкое изменение своего статуса Галицкий ощутил сразу – его бросили не обратно в вонючий подвал, а отнесли в небольшую комнатёнку. Там уложили на лежанку, вправили руки – отчего он и пришёл в сознание. Потом кат обмыл беспомощное тело водой с уксусом – уж больно характерный был запах. Лохань с водой дважды меняли – настолько она была грязной после первого раза, что пришлось мыть кожу снова и насухо обтирать чистыми тряпицами. Теперь палач втирал в него пахучую мазь, от которой засвербело в носу. Однако боль в исполосованной кнутом спине стала утихать, а плечи не столь надрывно болеть.

– Сейчас, батюшка, мы тебя на тюфячок чистый положим и исподники наденем – они твои, из мешка дорожного взяты, чистые. А мешочек вон в углу стоит, всё на месте. Вот так, потерпи немного, и вот…

Сильные руки подняли его как ребёнка, а на дощатую лежанку подручный быстро положил мягкий тюфяк. Судя по хрусту, набитый сеном. И его тут же уложили на мягкое, причём на живот.

Юрий всё моментально понял – теперь дня три придётся лежать только так. Ибо спина ободрана, а на бок лечь ещё больнее будет – с его-то плечами сейчас любое касание вызовет весьма неприятные ощущения.

– Я тебе на спинку твою исподнюю рубашку накину, а то одеяло колючее, а так привыкнешь. Малец с тобой сидеть будет – и горшок «нужный» отнесёт, и воды попить даст. Поправляйся, батюшка!

– И тебе не хворать, мил человек, – пробормотал Юрий. – Благодарствую, долга не забуду.

Сказал – понимай, как знаешь! Но палач понял правильно, поклонился и вышел, дверь тихо затворилась. В углу послышалось сопение, и, повернув голову, Галицкий увидел на соседней лавке мальчишку лет десяти, босоногого (и это ранней весной), в штанах и рубашонке, подвязанной верёвкой. Всё правильно – здесь все люди перепоясывали одежду ремнями, кушаками, шнурками или вот такими верёвками – но последнее от бедности.

– Где я?

– В усадьбе подьячего земского приказа Акундинова. Трифон Семенович велел за тобой, батюшка, смотреть.

– Тебя как звать?

– Лукашка, холоп я.

– Дай попить! И помоги сесть…

Мальчишка кинулся помочь, и ругаясь вполголоса, Юрий кое-как уселся на лежанке. Оглядел комнатёнку – маленькая светлица была немногим больше его камеры, топчан широкий с тюфяком, стол и лавка. Окошко закрыто свинцовой рамой с «клетушками», куда были вставлены мутные пластинки слюды. На столе кувшин литра на два и глиняная кружка – мальчонка быстро налил кисловатого морса.

«Клюква с мёдом, неплохо. Подьячий не поскупился», – пронеслась в голове мысль, пока Юрий пил из подставленной к губам кружки. Такого вкусного и одуряющего напитка он никогда не пил ещё.

– Я каши чуть попозже принесу, батюшка, исхудал ты очень. Трифон Семёнович сказал потихоньку вас кормить, по нескольку ложек. На поварне уже варят, жиденькую гречку, с сальцом.

Мальчишка облизнул губы, и Юрий понял, что он сильно голоден. Да и синяк под глазом говорил о том, что юному холопу живётся несладко – побои особенно часто наносят те, кто сам унижен в своём положении. Дворня над такими беспомощными, вернее беззащитными мальцами часто издевается, а как малыши им ответить могут?!

– Как в холопы попал?

– Батюшка в солдатском полку служил, убили его под Оршей. А матушка этой зимой в горячке слегла и померла. Вот меня и отдали подьячему в услужение, за корм и одёжу.

– Понятно, – буркнул Юрий, и тут же спросил: – Как зовут того, кто мне руки вправил и обмыл?

– Фома Силыч Рукавишников. В Земском приказе большой человек, с Трифоном Семёновичем они дружат.

– Понятно, – отозвался Юрий. И подумал, что два профессионала следствия чем-то ещё связаны, кроме службы. Однако, что делать со столь скоропалительным выводом, он не знал. А потому стоило мальчишке убежать, Галицкий задумался над произошедшем.

«Скандал я выдал знатный. И спас свою шкуру. Как и рассчитывал, у Матвеева оказалось много врагов – а вот покровитель умер. Боярин действовал привычно, по инерции, совершенно забыв, что ситуация кардинально изменилась. Наследник престола, ставший полновластным монархом, теперь имеет собственный взгляд на вещи. Ладно, сейчас у меня мало информации – но ситуация изменится в самые ближайшие дни. Недаром моё узилище стало более комфортабельным, почти как гостя держат. Что ж – маемо, то що маемо!»

– Вот, батюшка, кашка поспела, и пирог с мясом, – мальчишка вошел в комнату, занеся пышущую паром большую миску, до половины заполненную кашей. В ней лежал и большой пирог, с открытой сверху начинкой. Юрий разглядел кусочки мелко нарубленного мяса, обжаренного с луком и вареным яйцом, – запах шел просто одуряющим, – рот моментально наполнился слюной в предвкушении пиршества.

– Откушай, батюшка!

Малец сунул углом пирог, Юрий откусил – вкусно. Прожевал и проглотил. В животе заурчало – неделя вынужденного «строжайшего поста» сыграла свою роль. Галицкий почувствовал зверский голод. Но силой воли остановил себя и проглотив десяток деревянных ложек вкусной каши с поджаренным салом, обгрызя один угол пирога, Юрий выпил кружку морса, улёгся с помощью мальчишки на кровать и уснул…

– Я дворцовый стряпчий Толстой, Иван Андреевич, из московских дворян, – сидящий напротив него на лавке мужчина, примерно его ровесник, поклонился, причём почтительно.

– Окольничий Иван Михайлович Милославский желает тебе здравствовать и спрашивает, в состоянии ли ты, воевода и сотник войска Запорожского Низового, ответить на опросник. Твои слова будут доложены великому государю Фёдору Алексеевичу.

– Спрашивай меня, Иван Андреевич, я склоняюсь перед волей великого государя и царя.

– Ты объявил себя княжеского рода, происходящего от королей Галицких! Сможешь доказать своё княжеское происхождение?! Или то лжа мерзкая, тобой на дыбе в горячке сказанная, – отвечай честно, воевода! И тайну не скрывай, я знать её должен!

– Скрывать перед волей великого государя ничего не стану. Я действительно потомок королей галицких. У архимандрита обители, что на Святых Горах в тайной пещере спрятаны две грамоты с золотыми хрисовулами короля последнего Владимира Львовича, и одна с серебряной печатью. А кроме того, три грамоты с печатями архимандритов Лавры, что в Киеве, с летописями нашего рода, до меня доходящими!

По мере перечисления Юрий видел, как расширяются глаза дворцового стряпчего. Не поверить сказанному он не мог – за обман царя полагалась страшная смерть. А потому Толстой сразу же поверил, что Галицкий говорит ему чистую правду.

Сидящий рядом, но за столом, подьячий живенько стал писать гусиным пером по листу бумаги. Он словно сжался и боязливо посмотрел на Юрия, внезапно осознав, кто у него гостит.

А Галицкий продолжил говорить, чеканя слова:

– А ещё там две древних короны – одна первого короля Даниила Романовича, римским папой отправленная, вторая сделана для соправителя князя Владимирского и Волынского Андрея Юрьевича, убитого литовцами на реке Ирпени. А ещё рубиновый крест и перстень-печать королей галицких. А также мои деньги в кошельке из десяти червонцев и трёх талеров. Более там ничего нет, вход я заложил камнями, отец Изеиль стоял рядом!

Грамоты и короны достояние моего рода, а польские короли самозванцы! Настоящих корон у них нет и не было! Потому я опасался смерти от рук убийц, которые могли быть подосланы ляхами, и никогда не открывал своего настоящего королевского и великокняжеского рода. Но великому государю Фёдору Алексеевичу могу открыться и прошу от него защиты от ляшского коварства и покровительства!

Юрий склонил голову и сморщился от боли в плечах. И негромко добавил, глядя на ошеломлённого его рассказом стряпчего:

– К сожалению, не могу о том написать собственноручно, да и короны с грамотами предъявить государю-царю и великому князю! Нужно отправить нарочного с надёжной охраной в обитель на Святых Горах. Там мой ближний доверенный, сын боярский шляхетского рода Григорий Гнездо – он сможет всё доставить в Москву с моими стрельцами.

– О том не нам думать и решать… княже!

После короткой паузы стряпчий назвал его по титулу, видимо решив, что толикой уважительности дело не испортишь. Затем заговорил дальше, тщательно выговаривая слова:

– Государь прикажет отправить гонцов с охраной – у царя Фёдора Алексеевича стольников достаточно. О том я доложу окольничему Ивану Михайловичу Милославскому – время терять нельзя.

При последнем слове стряпчий осёкся, видимо проговорился, а Юрий возликовал. Он знал, что Милославские родственники царицы, матери нынешнего царя Фёдора, и злые недруги боярина Артамона Матвеева.