«Помыться бы в баньке, прах подери! И что со мной будет – отсюда не достучишься и не докричишься!» – Юрий покачал головой и уселся на охапку прелой соломы, чувствуя, что начинает потихоньку сходить с ума. И в который раз вспоминать все свои прегрешения и допущенные ошибки.

Сотник Лобода сдержал слово – две недели бешеной скачки по зимнику запомнились нескончаемой вереницей постоялых дворов при ямских станциях, предназначенных, как видно из самого названия, для «постоя» путников. И где имелось всё необходимое для отдыха: от бани до трактира. А также сонмище озверевших и оголодавших клопов, что атаковали его каждую ночь. Привычные к таким реалиям уставшие казаки только храпели во сне и машинально почёсывались, а Юрий первые три ночи заснуть не мог, зато потом отсыпался в кибитке.

Дни мелькали за днём – только сейчас он ощутил всю чудовищную величину расстояний, которые в той жизни совершенно не ощущались во время езды по асфальтированным дорогам. Всё шло сплошной чередой: с раннего утра выехали, а вечером он уже, засыпая, ел принесённый в комнату ужин. Разносолами не баловали – подавали обычно кашу с кислой капустой и здоровенный шмат убоины или запечённую целиком птицу: курицу, утку или полтину гуся. Запивал обычным взваром или сбитнем – горячим напитком на меду, куда щедро сыпали пряности. А вот местное пиво невзлюбил с первого раза – пенистый напиток отдавал брагой и горечью.

За всё время пути раз пять были в бане, чистили верхнюю одежду и стирали исподнее – архимандрит, хорошо знакомый с местными реалиями, сунул в дорожный мешок сменную пару. Какое блаженство было ощутить на себе чистое бельё, а до того смыть с себя грязь мочалом – ободранным липовым лыком. И посидеть в горячем пару. А потому дал себе зарок – построить в Славянске нормальную «белую» баню, а не то убожество, которое они впопыхах соорудили. Топить приходилось каждый день, ибо сотня горожан всегда мылась посменно, строго распределяя дни недели.

А вот по прибытии в Москву стали происходить странные вещи. Попав в Земский приказ, сотник сдал его, как говорится, из рук в руки, дьяку с козлиной бородкой и крючковатым носом вместе с царской грамотой и подорожной. В приказной «избе», большом таком здании, несмотря на скромное название, он прожил пять дней безвыходно, совершая прогулки только до «отхожего места». Еду приносили дважды в день, однообразную, как на постоялых дворах, обильную, в больших мисках, но уже без убоины – Масленица прошла и наступил Великий пост.

Как в поговорке про несчастного кота!

Напрасно Юрий тогда роптал и требовал встречи с боярином Артамоном Матвеевым, возглавлявшим Посольский и Малороссийский приказы и подписавшим подорожную. Просто он тогда не знал, что ему делать. Весть о том, что царь Алексей Михайлович умер, донеслась в самом начале пути. Скверно, что не прислушался к казакам – отсюда и злоключения. Может быть, про него просто бы забыли со временем.

А так не свезло!

Неделю тому назад его отвели в терем, но поднялись не наверх, а спустились в подклеть, в самое натуральное каменное подземелье, с таким характерным запахом внутри, что Юрий ужаснулся. Он моментально осознал, что его ожидает, но бежать было поздно.

В подземной тюрьме его встретили хмурый подьячий и трое фактурных жлобов, один вид которых нагнал на него страху – профессия палача и ката, или «заплечных дел мастера» – у них на лбу была большими буквами написана. Молчаливые, будто языки им отрезали, тюремщики отвели его к низенькой дубовой двери с большим железным кольцом и втолкнули его вовнутрь. И также молча затворили за ним дверь, окончательно отрезав от прошлой жизни.

«Надо было наплевать и послушать Смальца – сейчас бы делом занимался, а не тратил время бездарно. Вот что значит не прислушаться к мнению опытных людей!» – Юрий поднялся с соломы и прошёлся по камере размером сажень на сажень, или два метра на два. В аршинах, правда, арифметика выглядела внушительней – три на три, – но вот размеры конуры, в которой приходилось постоянно наклонять голову, такой счёт не увеличивал ни разу.

Спал на охапке пованивающей соломы, чуть ли не упираясь ногами в стену. С противоположного угла немилосердный запах шёл от «поганой» кадушки, куда Юрий справлял нужду. Её не выносили с того дня, как он попал в узилище, а потому вонь стояла просто неимоверная – Галицкий задыхался, глаза постоянно слезились.

Раз в день его даже кормили – просовывали под дверь, а там была щель в десять сантиметров, еду. Две миски: одна – заполненная жидким хлебом, отдалённо похожим на мучную болтушку с куском склизкого чёрного хлеба, а другая – с водой. Причём эти ёмкости никогда не мыли, настолько они отвратны были на ощупь.

Понятное дело, что есть такое он не стал, лишь позволял отпить пару глотков – остальную воду тратил на умывание. И сильно ослаб, голод терзал его. Но пока держался, хотя чувствовал, что скоро или сляжет, или начнёт есть эту пакость.

Источник света проходил в эту же щель – от факелов, что постоянно горели в подземелье. С неё же шёл свежий воздух, которым дышалось с упоением. Счёт дням Юрий бы давно потерял, но обнаружил закономерность: если не сунуть миски обратно под дверь, то их никто не требовал. Но раз в день слышались шаги – кто-то подходил к его двери. И стоило высунуть неиспользованные миски, то их заменяли на две наполненные.

Орать, взывать и требовать было бесполезно – никто не отзывался на крики и мольбы. Приходилось только ждать решения собственной участи, терпеливо или покорно – большой разницы здесь не было. Можно было бесноваться, вылить содержимое кадушки и разбить её об стену, только Юрий опасался проводить столь рискованный эксперимент. У него окрепло стойкое впечатление, что дверь не откроют, и ему придётся дальше жить в этом аду, и, возможно, здесь и умереть.

«Приплыли… Песец!» – ругательное слово было выплюнуто кусочком смертоубийственного свинца. До него стало доходить многое – именно боярин Артамон Матвеев в чём-то взъелся на него, а не покойный царь Алексей Михайлович!

И нет на нём «воровства» – то есть государственной измены, как понималось под этим словом в эти времена. А потому появилась надежда на то, что удастся если не «обелить» себя от облыжных, клеветнических обвинений, то, по крайней мере, отвести их от себя…

Скрип двери разбудил Юрия от тревожного сна, похожего больше на беспамятство или забвение. Хлынул поток свежего воздуха, от которого закружилась голова – настолько он был опьяняющим. А закрытые веки порозовели от света факела.

– Вставай, сыск чиниться будет!

Пинок под бок окончательно стряхнул дремоту, а сильные руки оторвали его от соломы и поставили на ноги.

«Лучше сыск, чем такое медленное угасание. Хоть какое-то разнообразие в жизни появится. Как вовремя они пришли!» – мысль пронеслась радостно, с оптимизмом.

Юрий разглядел пришедших – его держали два ката, подьячий стоял чуть в стороне. Не успел он сказать и слова, как его подхватили как пушинку и, немного протащив по коридору, чуть ли не внесли в раскрытую настежь дверь. И только сейчас Юрий осознал, куда он попал, и как он «попал»!

«Пипец! Запытают, падлы!» Большое помещение со сводчатыми каменными сводами было освещено светом нескольких факелов.

Обстановка более чем скромная – стол в углу с листами бумаги, чернильницей и гусиным пером – за него тут же уселся давешний подьячий. Деревянное кресло, пока пустое, а вот на лавке сидит дьяк в шубейке и шапке – видел эту крысиную морду с бегающими глазами. И вся обстановка, если не считать предназначенного для него действа. Глаза быстро узрели висящий у потолка на балке блок с переброшенной верёвкой. Дыбу он узнал сразу и внезапно ощутил, как разлился по всему телу жар: «Попал, пытать будут!»

На полу жаровня с пылающими углями – такую и под ноги висящему на дыбе человеку подставить можно, а рядом веники из лыка. Смалец говорил, что горящими каты в Московии по спине водят, после того как кнутом постегают. Хорошо хоть, что кроме знаменитого кнута «длинника», из-под которого «подлинная правда» из жертвы выходит, более никакого палаческого инвентаря нет. Не то что в Киеве: там иглами могли бы из человека всю «подноготную истину» вытянуть, а у ляхов так пыточный инструмент одним своим видом любого в смятение приведёт.

«Не дрожи, как овца, думай, как выбраться!» – мысль промелькнула, и Юрий почувствовал, как кровь забурлила в жилах, сердце стало биться толчками. Жаль, что его не учили штучкам спецназа, а то бы он дал им тут всем время обосраться.

– Не балуй, – над ухом раздался предупреждающий рык самого зверовидного ката. Руки неожиданно вывернули за спину – оба палача запыхтели, крепко связывая запястья. Сила у них была такова, что дёргаться бесполезно, особенно когда они отступили.

– Фома, начинай, – сидящий на лавке дьяк зевнул, деловито отдав распоряжение и равнодушно смотря на Юрия рыбьим взглядом.

И вот тут Галицкий внезапно понял, что никакого предварительного допроса не будет, он просто начнётся с самой пытки, причём немедленно:

– Вы что творите…

Слова не вышли из глотки, от нахлынувшей в плечи боли Юрий протяжно застонал, ощутив, что его ноги оторвались от пола, и он завис на вывернутых за спину руках, которые могли вырваться из плеч – таково было страшное напряжение в мышцах.

Один из палачей стащил с его ног сапоги, потом послышался треск материи – с него буквально разодрали кафтан с исподним бельём, бросив вонючие грязные тряпки на пол. Кат тут же ногой, как заправский футболист, отправил их в дальний угол. Штаны с Галицкого снимать не стали, и это немного обрадовало его в столь безнадёжном положении – значит, «холостить» его не станут, и то хорошо.

– Допрежь не сечён кнутом, на нём токмо следы плетей татарских, – скучным голосом произнёс Фома, ощупывая крепкими пальцами тело, словно массажист, и явно его изучая, тут же докладывая свои соображения.

– Кожа белая, пальцы без мозолей, но воинские, сильные. Потёртостей нет, ни на ногах, ни на лядвах – на конях мало ездит, да и обувь добрую носит всегда. Приступать?!

«На хрена ходить пешком и в седло взбираться – у меня две машины было – сел на сиденье и поехал. А чего это дьяк кивает?!»

– А-а!

Вопль вылетел из Юрия – от внезапного толчка в спину натруженные руки вырвались из плеч с чудовищной болью, пол неожиданно приблизился, в глазах потемнело…