Ревин вернулся домой в сумерках, выбравшись из серой виляйки под сень собственного дома. Карис увидела его в окно и заметила, как он говорит что-то себе под нос. В отличие от человека, с которым ее познакомили на станции всего несколько дней назад, сейчас он был рассеян и явно не в духе. Долгие часы в университете, казалось, измотали его. Когда она встретила его у входной двери, он вроде бы обрадовался, увидев ее.

– О! – сказал он. – Кас Эска. Хорошо.

Однако тон его говорил о противоположном. С момента их первой встречи в его кабинете Карис почти не видела отца Ферайна, но тем не менее у нее сложилось впечатление, что он ее недолюбливает. И не потому, что она мерсийка, или, по крайней мере, ей так казалось. Она заметила, что с Хаеки он вел себя любезно и услужливо. К Виноле он был равнодушен, Линдли его слегка раздражала – судя по всему, он был настроен против нее. Хотя Ревин разговаривал всегда безупречно вежливо, его вежливость ощущалась холодной и фальшивой.

– Я надеялся поговорить с Ферайном сегодня вечером, – сказал он. Кожа у него отдавала желтизной, ржавые глаза помутнели. – Мне нужно показать ему кое-что в старом секторе.

– Конечно, – быстро ответила Карис. – Винола тоже хотела побеседовать с вами. Она полагает, что нашла способ нейтрализовать эффект конструкта.

– Хорошо. Я выслушаю ее, прежде чем мы уйдем.

Карис ожидала, что Ревин будет рад этому сообщению, но, похоже, он едва обратил на него внимание.

– Она считает, что знает, как вылечить Ферайна.

– Хорошо, – рассеянно повторил он. – Очень хорошие новости. Вы готовы выйти через полчаса?

– Ох, отец, держи себя в руках, – прошептал Ферайн из тени. – Ты меня позоришь.

– Да, – ответила Карис.

Ревин окинул взглядом ее одежду и подавил вздох.

– Вам стоит одеться поприличнее.

Карис взглянула на свою заляпанную рубашку.

– Точно.

Линдли спала, а Хаеки все еще не было. Войдя в их с Винолой общую комнату, Карис обнаружила ученую сгорбившейся в кровати и записывающей неразборчивым почерком в блокнот чарформулы. Глубоко погруженная в свои мысли, она несколько секунд не реагировала на появление Карис, затем опустила карандаш.

– Ревин вернулся?

– Хочет поговорить с Ферайном и не одобряет мой наряд. – Карис подошла к шкафу и достала запасную рубашку. – Я пыталась донести до него вашу гипотезу об эффекте конструкта, но не уверена, что он понял. Кажется, он чем-то расстроен.

– Вы объяснили, что это срочно?

– Он не слушал. Думаю, будет лучше, если это скажете вы.

Винола сунула блокнот под мышку и встала.

– Я с ним поговорю.

Карис подождала, пока ученая выйдет, прежде чем снять запачканную рубашку и отложить ее на полку, чтобы потом постирать. Край запасной блузы распустился, ткань истончилась и выцвела от времени. Она натянула ее через голову и расправила. Раньше это не казалось важным, а теперь она вдруг осознала, что вся ее одежда изношена и уныла. Не то чтобы она стремилась произвести впечатление на Ревина, просто ей не нравилось, как он на нее смотрит. Как на нечистую, бельмо на глазу, чужую в его идеально прибранном, пустом доме. Внизу раздался приглушенный голос Винолы. Карис взяла с полки расческу и причесала волосы. На других он никогда так не смотрел.

«И давно я сделалась такой трепетной?»

Она убрала расческу и направилась по коридору в ванную. После купания Линдли в воздухе витал угасающий аромат лаванды, зеркало над раковиной все еще запотело по краям. Карис протерла его полотенцем.

Ее отражение приветствовало ее. Она увидела себя такой, какой должны видеть ее другие: гладкие, коротко стриженные волосы, опущенные уголки губ, глубокие морщины вокруг глаз. Ничего мягкого, ничего яркого. Она казалась старше своих лет, выглядела замученной и печальной. Карис коснулась под правым глазом щеки, разглаживая складку. Смена одежды ничего не исправит, потому что под ней она останется прежней. Это было ее лицо, то, что видел в ней мир. То, что видел Ревин.

То, что видел Ферайн.

Ей даже не было больно, разве только совсем немного. С чего бы? Илеша ни в какое сравнение не идет – кожа как шелк, глаза как уголь, движения быстрые, уверенные, непринужденные. Ничто в бледной, тусклой фигуре в зеркале не могло с этим сравниться, и Карис в этом плане не питала никаких иллюзий. У Ферайна имелась своя жизнь, к которой он мог вернуться. Ферайн оставит этот кошмар позади, помирится с Илешей и останется в Элудии. Он будет счастлив.

– Что случилось? – тихо спросил он ее.

Она хотела, чтобы он был счастлив.

– Карис?

Она наклонилась и плеснула себе водой в лицо.

Когда она спустилась вниз, Ревин уже ждал ее у двери, барабаня пальцами по ноге с еще более недовольной миной. Видимо, разговор с Винолой не задался. На улице сгустился мрак, и тени удлинились.

– Поедем на виляйке, – сказал он. – Это не займет много времени.

Прохладный ветер сумерек быстро рассеивал послеполуденный зной. Карис последовала за Ревином к машине и забралась внутрь. Он сел у окна, отвернувшись от нее. Она устроилась на другом сиденье, переплетя пальцы на коленях. Виляйка покатилась вперед.

– Куда мы едем? – спросил Ферайн.

– Увидишь, – ответил его отец.

Карис не поднимала глаз. Ее руки были изрыты шрамами, на изгибе запястья и между большим и указательным пальцами притаились морщины и бороздки.

Какая разница, что она чувствует. Карис никогда раньше не встречала никого, похожего на Ферайна, вот и все. Впрочем, это не имело значения – если у нее и есть какой-то шанс на будущее, то лишь на Торайге, и ее единственная надежда на выживание зависит от того, чтобы никогда больше его не видеть. Трудно, конечно, но надо подходить к этому практично. Чем быстрее они расстанутся, тем скорее она привыкнет к его отсутствию, тем скорее свыкнется с этим мучительным отстранением от него. Пусть они попрощаются как друзья: она пожмет Ферайну руку, поблагодарит его и будет радоваться, что вообще знала его.

– Ты расстроена, – прошептал Ферайн. – Почему? Это из-за отца?

Хуже и глупее всего было то, что какая-то часть ее хотела, чтобы разлука не состоялась. Это противоречило всем разумным доводам, но когда Винола предположила, что связь может быть постоянной, тихий предательский голосок в голове Карис прошептал: «Разве это плохо?» На долю секунды она почувствовала облегчение. Затем ей стало стыдно – она знала, что заточение причиняет Ферайну неудобства, знала, что он хочет вернуть собственное тело, и если Сабастер отзовет ее, пока они связаны, она обречет на муки их обоих. Не говоря уже о том, что власти Торайга немедленно обнаружат действующую привязку и запретят ей въезд, независимо от подлинности документов.

Так нельзя. Она потеряет его, как и всех остальных. Другого выхода не было.

– Это из-за меня? – спросил Ферайн.

Его беспокойство пронзило ее, словно иголка. «Да. Из-за тебя». Карис отвернулась к окну.

– Я в порядке, – беззвучно прошептала она.

– Ты можешь мне рассказать. Я хочу, чтобы ты это сделала.

«Я в порядке», – молча повторила она.

Хотя Ревин и обещал, что поездка будет недолгой, сумерки уже сгустились, перейдя в ночь, прежде чем виляйка замедлила ход. За все время поездки отец Ферайна ни разу не посмотрел в сторону Карис и не заговорил с ней. Его молчание таило в себе осуждение, оно камнем висело в воздухе. Ферайн пару раз пытался его разговорить, но Ревин отвечал коротко и ровным невозмутимым тоном. Они остановились в парке у края плато, долина за ним была скрыта стеной высоких вечнозеленых деревьев.

Перемещения Карис не заводили ее в этот район города, но Ферайн четко знал, где они находятся. Он казался раздраженным, его голос прозвучал резко:

– Почему сюда?

Ревин толкнул дверцу. Он сошел с виляйки и направился к деревьям.

– В качестве напоминания, – ответил он.

Карис последовала за ним. Звуки Элудии здесь были странно приглушены. Всего несколько минут назад они миновали торговый район с ресторанами и барами, но в лунной тени парка музыка и смех превратились в отдаленный гул. Незнакомые ночные птицы щебетали в ветвях, мелодично перекликаясь, и звенели цикады. Тропинка, по которой шел Ревин, вилась сквозь высокую траву, словно выложенная из цельного камня глубокого темно-синего цвета с более бледными прожилками полупрозрачных кристаллов. Сквозь полумрак Карис мельком увидела движущиеся фигуры, быстрые, словно рыба в реке.

– Ночные Пути, – пояснил Ферайн, проследив за ее взглядом. – Они проходят через весь старый сектор. Амбавар проложил эти тропы собственной кровью, они нерушимы. Если ты заблудился, они приведут тебя домой. Если два человека ищут друг друга, их пути сойдутся. Поэтому их еще называют Дорогой Влюбленных – она приведет тебя туда, где в тебе нуждаются.

Она слегка улыбнулась.

– Вам с Илешей пригодилось?

– И не раз.

Впереди Ревин оглянулся с ноткой нетерпения. Карис ускорила шаг, чтобы догнать его. Чистый, резкий и прохладный воздух пах зеленью, словно из веток выжали сок. За линией вечнозеленых деревьев плато круто уходило вниз, и Карис впервые заглянула в чашу долины. У нее перехватило дыхание.

Сооружение частично погрузилось в землю, но все еще возвышалось как минимум на двести футов над дном долины и пело, не издавая никаких слышимых звуков, но Карис все равно услышала их – чистая, нежная мелодия, пронизывающая темноту и проникающая в ее голову. Не голос, не струнные, не флейты, не вибрирующие клавиши, а музыка, не оформленная, чувство, скрытое за нотами. Волосы встали дыбом. Несколько секунд она даже не понимала, что перед ней.

– Удивительно, правда? – сказал Ревин.

Поющий Полумесяц излучал собственное неземное сияние, проливая шелковистый свет на луг из черных цветов у его подножия, на древние кизилы, цветущие белым кольцом вокруг него. Казалось, он был создан из прозрачной сверкающей воды, постоянно падающей, и сквозь светящийся серп двигались призрачные, незримые фигуры, рассеивающиеся и появляющиеся вновь. Это зрелище наполнило Карис необъяснимой тоской.

– Поперечный разрез артерии Единой. – Ревин смотрел вниз, на долину. – Во всем мире нет места к ней ближе – самый драгоценный дар Амбавара.

Карис отвела взгляд, и пение внутри нее стихло. Тело сделалось легким и неустойчивым. Она выдохнула.

– Зачем ты сюда нас привел? – прямо спросил Ферайн.

Ревин, казалось, не удивился и не обиделся на вопрос сына. Он подошел к краю плато и остановился. Тень Карис сократила расстояние до него.

– Просто скажи мне, – сказал он. – Потому что, если хочешь что-то доказать…

– Мне нужно, – Ревин говорил нарочито медленно, – чтобы ты вспомнил, частью чего являешься.

Тень усмехнулась.

– Что ты презираешь, от чего отворачиваешься…

– Что заставило мою мать спрыгнуть с крыши? – голос Ферайна был язвительным и таким холодным, каким Карис его еще никогда не слышала. – Не нужно напоминать мне о дарах Амбавара. Я при всем желании не смог бы о них забыть.

Ревин сцепил руки за спиной. Стоя в одиночестве, он выглядел странно хрупким.

– История имеет цену, – сказал он. – Мы не всегда вольны решать, кто ее платит.

– Да что ты говоришь.

– Ферайн, Жосель мертва, и я оплакиваю ее, но это не умаляет твоего дара. Ты живая память об Амбаваре и о ней.

Тень Карис исказилась.

– Я тебе не экспонат в коллекции.

– Ну что ты как маленький. Я говорю, что у тебя есть обязательства – перед твоим наследием и Вареслией, – которые важнее твоих личных обид.

– О, обяза-а-ательства? – протянул Ферайн. – И что это, интересно, за обязательства?

– В силу твоего происхождения…

– Раскрыть убийство представителей посольства? Разве я не идеальный номинальный лидер для твоего крестового похода? Выживший, потомок Амбавара, вернувшийся, чтобы обрушить божественное возмездие на мерсийских отступников. Ты так думал?

Лицо отца помрачнело.

– В силу твоего происхождения у тебя есть обязанности.

– Знаешь, когда я увидел тебя на станции, я подумал: «Может быть, ему не все равно», – рассмеялся Ферайн. – «Впервые в жизни, возможно, мой отец действительно беспокоится обо мне». Мне следовало бы догадаться. Ты всегда думал только о дурацкой имперской идее.

Голос Ревина стал хриплым: четким, сдержанным и полностью лишенным тепла.

– Меня поражает, что ты до сих пор не изменился, – сказал он. – С самого детства ты всегда требовал, требовал, требовал, ни на секунду не задумываясь, чего стоит твой эгоизм. Никакого понимания бремени, долга или жертвенности – все крутится вокруг тебя, правда?

– Неправда.

Голос Карис прозвучал тихо. Во время спора она подозревала, что Ревин почти забыл о ее присутствии. Его плечи напряглись при звуке ее голоса, и он повернулся к ней. Она встретила его взгляд, не дрогнув.

– Мне кажется, вы плохо знаете своего сына, – сказала она.

Выражение лица Ревина было трудно расшифровать. Но враждебность в нем чувствовалась очевидно.

– Слабость моего сына – не ваша забота, кас, – сказал он. – Он создан для более великих дел. Я просто хочу, чтобы он помнил об этом в ближайшие дни.

– Не называйте его слабым.

Ревин презрительно хмыкнул. Он повернулся к Полумесяцу.

– Я могу открыть Рассекатель, – сказал он.

Ферайн напрягся. Карис почувствовала, будто из ее легких вышибли воздух.

– Вы можете… вы разобрались? – спросила она.

– Я изучал эту реликвию годами, никто в Элудии не знает больше о тонкостях ее разрешений. Да, я разобрался. Если у кас Диасен есть средства исцелить Ферайна, то я готов внести свою долю. Уверен, для вас это будет облегчением, ведь, как я понимаю, вам не терпится получить деньги.

Ревин, вероятно, хотел уязвить ее, но Карис едва его расслышала. Они могут это сделать! После всего, что произошло с момента побега из Святилища, они наконец-то смогут освободить Ферайна. Это было правдой.

– Ты уверен? – спросил Ферайн. – Ты говорил об этом с Винолой?

– Еще нет. Я хотел сперва рассказать тебе.

Поднялся ветерок из долины, принося аромат полевых цветов. Карис встряхнулась.

– Винола не готова, – сказала она. – Ей нужно еще время. Через пару недель…

– Нет, – перебил Ферайн. Он вернулся к ее ногам и заговорил настойчиво: – Карис, ты не можешь ждать из-за меня. Нульер сказала, что может снять эффект конструкта. У нее нет причин лгать, какие бы цели она ни преследовала.

– О которых тебе, конечно, известно, – съязвила она.

– Она защищала нас до сих пор. Что, если Винола так и не найдет ответа? Это слишком важно. Я не могу быть причиной того, что ты… – Он остановился и вздохнул. – Пожалуйста. Позволь мне сделать выбор. Это то, чего я хочу.

«Этот выбор кажется мне неправильным», – чуть было не ответила Карис, но это бы ее не оправдывало. Недоверие к Нульер было личным и затмевало рассудок – ведь даже она видела, что Бхатума делала все возможное, чтобы обезопасить Ферайна. В этом отношении их цели совпадали, она не верила, что Нульер причинит ему вред, по крайней мере, намеренно.

Да, Карис боялась этой мысли, но она также понимала, что, возможно, это их единственный шанс. Любой ценой она должна освободить Ферайна до того, как ее призовет Сабастер. «Так что перестань тянуть и будь практичной».

– Сколько времени потребуется на подготовку? – спросила она Ревина.

Тень облегченно вздохнула, а затем быстро и отчетливо рассмеялась. Ревин задумался. Сияние Полумесяца осветило его лицо, отчего черты казались осунувшимися.

– Я могу все подготовить к завтрашнему вечеру, – сказал он. – Но я не знаю, сколько времени потребуется кас Диасен.

– Этого хватит, – сказал Ферайн, прежде чем Карис успела открыть рот. – У Винолы есть кому помочь. Уверен, ей больше времени не понадобится.

Ревин кивнул, без вопросов принимая это утверждение. Лицо у него снова сделалось рассеянным и отстраненным, все следы недавнего гнева исчезли. Он не выказал ни удовольствия, ни тревоги, словно исход их разговора был предрешен.

– Стало быть, завтра, – заключил он.

Обратная дорога заняла час. Когда они добрались до дома, большинство фонарей уже погасли и бледная луна висела над крышей с болезненной претензией на яркость Поющего Полумесяца. Ревин смотрел на ночное небо, погруженный в свои мысли. Когда Карис закрыла дверцу виляйки, он словно пришел в себя – вздрогнул, будто от внезапного холода, и поднялся по ступенькам. Она последовала за ним.

Хаеки сидела на полу у подножия лестницы, вытянув ноги перед собой и уткнувшись в грудь подбородком. Она пошевелилась, услышав звук открывающейся двери, и начала подниматься. Ревин предложил ей руку. Она посмотрела на нее, растерянная и взволнованная, прежде чем принять помощь.

– Простите, – пробормотала она. – Должно быть, я уснула.

– Не стоит извиняться, – ответил Ревин, и это прозвучало почти по-доброму. – Спокойной ночи, кас.

Он прошел мимо нее и поднялся по лестнице. Половицы отчетливо скрипели под его тяжелыми шагами. Он двинулся по коридору наверх, Карис услышала скрежет ключа в замке и щелчок закрывшейся за ним двери кабинета.

В доме стало тихо. На кухне капало из крана.

Карис выдавила улыбку:

– Странное место для сна.

Медленно выдохнув, Хаеки откинула спутанные волосы за плечи. Избегая взгляда подруги, она повернулась к лестнице.

– Ну, я… спокойной ночи, – сказала она.

«Сколько она тут просидела?»

– Подожди.

Рыжая остановилась. Карис шагнула к ней.

– Ревин хочет рассоединить меня с Ферайном завтра вечером, – сообщила она. – Спроси у Нульер, она по-прежнему готова помочь?

При упоминании имени Бхатума Хаеки поморщилась.

– Винола знает? – спросила она.

– Пока нет. Кажется, Ревин ей не сказал. Но он вроде бы уверен в себе.

– Спрошу. Что-нибудь еще?

Она выглядела так неловко: лицо замкнутое, настороженное, как у побитой собаки. Одинокая, отгородившаяся от всех, она загнала свою боль в глубину, чтобы никто не мог ее коснуться, чтобы никому не быть в тягость. Прядь ее волос сбилась в сторону, и Карис отчаянно хотелось протянуть руку и поправить ее. Вместо этого она вздохнула и пожала плечами.

– Я рада, что ты здесь, вот и все, – сказала она.

У Хаеки перехватило дыхание, но она промолчала.

– И тебе не обязательно… – «Почему это так сложно?» – Я плохо отреагировала, но я знаю, в каком ты положении. Я понимаю, и это ничего… ничего не меняет. Для меня. Я просто хочу, чтобы ты это знала.

Когда Хаеки заговорила, ее губы едва раздвинулись.

– Прости, – прошептала она. – Я не хотела этого делать. Я знала, что ты почувствуешь…

– Я понимаю. Это не важно.

Хаеки резко отвернулась. Она вцепилась в перила, костяшки пальцев побелели.

– Я спрошу у Нульер насчет завтра.

– Спасибо.

Быстрый кивок, и Хаеки поспешила вверх. Карис подождала несколько секунд, стоя одна в тускло освещенной гостиной. Из крана на кухне продолжало капать. В гостиной за дверью слева от нее тикали старинные часы.

Винолы в спальне не оказалось. Ее сумки и блокнота не было тоже. На подоконнике лежала записка, сообщавшая, что она вернулась в библиотеку. Жаль, Карис хотела бы поговорить с ней. Она села на кровать и, помедлив мгновение, достала из-под подушки слоника Хаеки. Ферайн растянулся вдоль стены позади нее.

«Он предназначен для более великих дел. Я хочу лишь, чтобы он помнил об этом в ближайшие дни».

Карис сбросила туфли и откинулась назад, вертя слоника в руках. Кто знает, чего хочет Ревин. Новая милость считала, что Ферайн может разжечь конфликт между Мерсией и Вареслией, но, судя по всему, Вареслия обречена на полное поражение. Каковы бы ни были убеждения Ревина, он не мог не знать об этой опасности. Более великие дела! Какие более великие дела? Несмотря на их непростые отношения, за сына он, похоже, переживал, пусть даже и сильно недооценивал Ферайна. Она провела кончиком пальца по изгибу гладкой желтой спины Орика. Он не пешка и не подставное лицо. И уж не слабак точно. Ферайн никогда никому не позволит использовать себя для развязывания войны.

Завтра она увидит его. Если Нульер согласится на разделение, если все пойдет по плану. Это было то, чего он хотел, что ей было нужно. Начало их конца.

Не в силах успокоиться, Карис перевернулась на бок и засунула слона под кровать. Ее взгляд упал на рюкзак, прислоненный к шкафу, где она его оставила. Один из ремней болтался.

Карис нахмурилась. Она могла бы поклясться, что оставила его застегнутым. «Линдли?»

– Что-то случилось? – спросил Ферайн.

Карис поднялась и подошла к шкафу. Пока они с Ревином отсутствовали, у Линдли было достаточно времени, чтобы выследить конфискованный некрат. Не пристало, конечно, рыться в чужих вещах, но при достаточной мотивации… Карис откинула клапан, ожидая, что жестянки в рюкзаке нет.

Но все было на месте. Все выглядело точно так же, как она помнила: некрат, украденная Ферайном реликвия, ее пальто. Все на месте. Когда она подняла жестянку, бусинки перекатились с места на место, и под откинутой крышкой их, казалось, было столько же, сколько было. Их внешний вид все еще мучил ее, воспоминание ускользало, как тонкий серый дым.

– Просто паранойя, наверное, – сказала она. – Ничего страшного.