Боль под подбородком была такая, будто челюсть обрабатывали раскаленным сверлом. Кожа при этом оставалась прохладной и чистой.

– Нашла себе на свою голову способ переходить границу! – Она вышла из чартрамвая на утреннее солнце. – Попадись мне этот Раско еще когда-нибудь, я ему его поганую осу в глотку засуну.

Свежий ветер проносился по городским кварталам. Местные жители носили легкие куртки и пальто, длинные юбки и сапоги на каблуках. Адрес Имолина Прете привел Карис на южную окраину Элудии. Синяя гора была совсем близко отсюда, ее вершина была увенчана клочьями облаков. К счастью, Ферайн знал местность, без его подсказок она бы безнадежно заблудилась.

– Почти дошли, – подбодрила тень.

– Ты мне это говорил, – пробубнила Карис себе под нос, – еще полчаса назад.

– Я всего лишь хотел дать тебе стимул.

– Ферайн, пойми, единственное, в чем я сейчас не испытываю недостатка, – это в твоем стимуле.

Район Саллавин располагался на краю одного из многочисленных городских склонов, круто обрываясь к западу. Вид, наверное, был красивый, но Карис не хотела смотреть ни на что, кроме дороги перед ней. Сверток Раско надежно и уютно лежал у нее в кармане пальто.

Она покинула дом вскоре после восхода солнца, стараясь не разбудить Винолу. Ученая легла спать лишь под утро, задержавшись допоздна, чтобы обсудить свои идеи с Ревином. В предрассветной темноте Винола тихо проскользнула в их комнату, не зажигая лампу. Милый жест, но излишний: Карис все еще бодрствовала. Из-за навязчивых воспоминаний о смерти святых в долине и усиливающегося дискомфорта в подбородке над шеей сон постоянно ускользал.

– И что Ревин? – прошептала она, когда Винола легла.

Ученая ответила не сразу. Она перевернулась набок и посмотрела на Карис.

– Не уверена, – сказала она, – но кажется… ему хочется все сделать поскорее. Он предоставит мне доступ ко всем материалам в университетской библиотеке, но я сомневаюсь, что он доверяет моим способностям. Стоило мне открыть рот, а он уже будто заранее знает, что я ему скажу.

– Это раздражает.

– Немного. Но, во всяком случае, он готов помочь.

Карис кивнула.

– Знаете, я ценю это, – сказала она. – Я никогда не смогу отплатить вам за все, что вы сделали, но я благодарна. И – простите.

– За что?

– В основном за Вухаса.

Торайгианка вздохнула и перевернулась на другой бок.

– Давайте спать, – сказала она.

Карис не стала спать. Она подождала, пока солнце коснется фронтонов домов вдоль улицы, затем тихонько вышла из дома.

Дорога заняла больше времени, чем она ожидала, и настроение Карис ухудшалось с каждой минутой. После полутора часов блужданий по городу каждый раз она встречала глазами белые звезды, когда поворачивала голову влево. Прибудь они в Элудию хоть на день позже, вряд ли она смогла бы добраться до дома Прете, а это было всего лишь пятое утро с момента ее переезда в Вареслию. Почему Раско считал, что кто-то выдержит так неделю, было выше ее понимания.

«Гнусный крысеныш», – свирепо выругалась она.

– Карис, – начал Ферайн.

– Если ты еще раз скажешь «почти пришли»…

– Это следующее здание справа.

Карис подняла голову. Слава Единой!

Дом был гораздо меньше, чем у Ревина: опрятный, ничем не примечательный таунхаус с парой лимонных деревьев в керамических горшках перед входом. Бледно-коричневые стены, как и у большинства зданий на улице, и венок из живых цветов на гвозде в двери. На подоконнике дремал на солнышке полосатый кот.

Карис поднялась по ступеням и дернула за шнурок звонка. Пожалуйста, пусть они будут дома. Мысль о том, что придется возвращаться сюда еще, вызывала у нее тошноту: ей хотелось поскорее покончить с этим. Изнутри послышались шаги. Дверь приоткрылась, и из-за нее выглянула нервная кареглазая женщина.

– Я ищу Имолина Прете, – сказала Карис.

Женщина чуть шире открыла дверь.

– Я его жена.

Карис не знала почему, но, по описанию Ферайна, она представляла себе Прете этаким поеденным молью аскетом-лингвистом, живущим безвылазно в Министерстве иностранных дел. Ей и в голову не приходило, что он может быть женат.

– Он дома? У меня для него посылка.

Брови женщины сошлись на переносице.

– Посылка? – неуверенно спросила она.

– Это довольно срочно.

– Давайте я передам.

Карис покачала головой. Это была ошибка, боль пронзила еще сильней.

– К сожалению, мне поручено передать ее лично в руки.

– Понятно. – Женщина поколебалась, затем собралась с духом и распахнула дверь. Средних лет, лицо сердечком, тугие черные локоны. – Он, наверное, в оранжерее, но вы проходите.

Неожиданное предложение загнало Карис в угол.

– Это… э-э… очень мило с вашей стороны.

Женщина немного оживилась.

– Ничего-ничего. Правда, пожалуйста, заходите.

В гостиной обнаружилось еще больше примет, намекающих на особенности их семейной жизни. На стене над продавленным диваном, украшенным подушками с ручной вышивкой, висели детские рисунки. Рядом с камином лежала подранная кошачья игрушка в виде обезьянки, на полу у старого кресла-качалки громоздились стопки потрепанных словарей.

– Я скажу ему, что вы здесь, – сказала женщина. – Он всегда так поглощен работой, что не слышит, что происходит в доме. Одну минутку.

Карис осталась стоять в одиночестве посреди гостиной, отчаянно жалея, что не решила подождать на улице. Она не знала, чего хочет от Прете Раско, но сомневалась в невинности этой затеи. Над фотографиями детей гордо красовалась министерская грамота с благодарностью за тридцать лет верной службы. Глядя на нее, она чувствовала себя неопрятной и грязной.

Это ничего не значит. Даже люди с женами, кошками и красивыми подушками могут жить тайной жизнью. Возможно, Прете годами общался с Раско. К тому же у нее есть цель. Она приняла решение в Мирессе, и не остается иного выбора, кроме как довести дело до конца.

Жена Прете вернулась, разглаживая юбку.

– Лин подойдет через минуту, – сказала она.

– Спасибо.

– Пожалуйста. – Женщина продолжала теребить одежду. – Так вы курьер? Как интересно. Вы, должно быть, побывали во множестве разных мест. Откуда вы родом?

– Из деревни на востоке Мерсии.

– Ага, да. А я все гадала, слушая вашу речь… – Легкая дрожь смущения. – Конечно, у вас милейший выговор. Отрывистый, резкий. Мы, должно быть, ужасно тянем звуки по сравнению с вами.

Карис выдавила улыбку. В ответ на это у нее пронзительно заболело под левым ухом.

– Нет, я уже привыкла к вареслийскому акценту. Мне он нравится.

– Привыкли? Очень мило.

Между ними повисло недолгое молчание.

– Ужасно, что Мерсию захватили, – вдруг сказала женщина. – Я всегда так думала, даже в детстве. Неправильно это было.

Карис не могла понять, как оказалась втянутой в этот разговор. Это же нереально – стоять в чужом доме с пронзающей тебя болью, сжимая коробку неизвестно с чем, и слушать, как ужасно, что оккупировали твою родную страну. Карис не знала, что ответить.

– Я тогда… еще не родилась, – рискнула вставить она.

Щеки женщины потемнели от стыда. Казалось, она вот-вот заплачет.

– Я выросла в отдаленной глубинке, – поспешно добавила Карис. – В глуши. Даже во время оккупации нас никто не трогал.

Обеим стало еще неуютнее при появлении невысокого человека в зеленой тунике – в гостиную вошел Имолин Прете. У него были седые волосы, подвижные брови и любопытное лицо.

– Здравствуйте, – сказал он. – Извините, застрял с переводом. Чем могу быть полезен?

– Имолин Прете?

– Вроде бы я.

Желудок скрутило. Поскорее бы уже все это кончилось.

– У меня для вас посылка из Мирессы.

Брови Прете поползли вверх.

– Из Мирессы?

– От человека по имени Раско. Он дал мне этот адрес.

Прете помедлил и взглянул на жену.

– Не понимаю. У меня нет знакомых в Мерсии.

Дурное предчувствие Карис усилилось.

– Вы уверены?

– Да. Боюсь, произошла какая-то ошибка. Не представляю, чтобы кто-то стал утруждать себя доставкой посылки через границу. Это, должно быть, ужасно дорого. Может, вы ошиблись адресом?

Над шеей пульсировало и жгло.

– Нет… не думаю, – выдавила она.

Прете тут же вскинул ладони.

– О, пожалуйста, не переживайте так, дорогая моя. Я приму доставку, если вам так угодно. Меня беспокоит лишь то, что я могу взять чужое.

Она уже не хотела отдавать ему посылку. Ей просто хотелось, чтобы у нее стихла боль. Она пожалела, что согласилась на сделку с Раско.

Карис протянула ученому посылку.

Когда он потянулся за ней и руки их на мгновенье соприкоснулись, Карис чуть не отпрянула. Кончики пальцев Прете были испачканы синими чернилами, но кожа была сухой. «Зачем я все это делаю?» – подумала Карис. Слишком поздно: посылка выскользнула из ее рук.

– Спасибо, – любезно поблагодарил хозяин дома.

Она смогла только кивнуть. Прете улыбнулся и переключил внимание на посылку, с интересом ее разглядывая. Он легонько встряхнул ее, затем нажал большим пальцем на сложную металлическую защелку сбоку. Похоже, механизм заклинило. Он подошел к окну, чтобы лучше рассмотреть, и поднес коробку ближе к свету.

Крышка коробки с щелчком открылась, выпустив клубы серого дыма. Карис вздрогнула, но больше ничего не произошло. Прете сморщил нос и отмахнул дым ладонью. Лицо у него вытянулось.

– О нет! – воскликнул он. – Она повреждена.

Жгучий жар у Карис исчез, будто свечу задули, и она тихо ахнула. Прете обернулся, восприняв этот звук как знак недовольства.

– О, мне так жаль! Посмотрите. Должно быть, по дороге разбилась.

Внутри коробки на подставке из камня лежала маленькая бронзовая фигурка. Грубо сделанная оса. Изначально она была заключена в шар из стекла, но стекло разбилось, и правое крыло насекомого было надломлено.

– Жалко, – продолжал сокрушаться Прете. Они показал супруге осу, та пролепетала что-то невнятное. – Наверное, была красивая. Может, ее можно починить…

– Нет, – хрипло ответила Карис. – Избавьтесь от нее.

Жена Прете вздрогнула, невольно отступив назад и ударившись о приставной столик. Прете наморщил лоб.

– Почему?

Ничего не случилось. Раско отправил незнакомому человеку уродливую маленькую фигурку. Если она и служила неким посланием, никто его здесь не понял. И все же Карис не отпускала тревога. Она потянулась к ткани Завесы и откинула ее. Ничего. На коробке и ее содержимом не было следов чар. В комнате воцарилась тишина.

– Потому что вы не знаете, кто это послал и какие у него были намерения, – сказала она и позволила Завесе закрыться. – У меня дурное предчувствие.

Прете поджал губы. Взгляд его метнулся к осе, и он захлопнул крышку коробки.

– Что ж, осторожность не повредит, – сказал он. – Вы правы, ситуация необычная. Спасибо. Жаль, что вы столько потратили сил, чтобы меня разыскать. Вы так добры, что побеспокоились.

Будь она так добра, вообще не отдала бы ему посылку. Но теперь все. Ее часть сделки выполнена, связь с Раско разорвана. Дело сделано. Карис пробормотала что-то на прощание, не в силах встретиться взглядом ни с Прете, ни с его женой, и поспешно вышла. Никаких чар она не увидела, но вид фигурки с надломленным крылом застрял в памяти. Какая Раско была с этого выгода? Но что бы он ни задумал, его план, похоже, не сработал.

Снаружи было тихо и ветрено, ветер гнал по улице желтые листья. Карис оглянулась на дом и поспешила прочь.

– Боль прошла? – спросил Ферайн.

– Как только крышка открылась.

– Я рад.

– Не понимаю, – она наморщила лоб, – что Раско пытался сделать. Что это было?

Ферайн молчал. Карис продолжала идти. Дорога петляла, гора закрывала небо.

– Не знаю, – наконец сказал он. – Но, думаю, нам повезло, что оно разбилось. Карис, у тебя не было выбора.

– У него на стене висел диплом.

– Что?

Она сердито мотнула головой.

– Не важно. Жаль, что она пригласила меня войти. Куда теперь? Я не запомнила дорогу.

Ферайн показал ей на лестницу, ведущую вниз, в долину. Сюда они добирались другим маршрутом, но возражать Карис не стала. Внизу, у подножия скал сквозь завесу деревьев блестела вода – озеро или запруда перед плотиной. Над лесом, выписывая восьмерки, кружили черные птицы. Несколько раз по дороге встречные ей учтиво кивали и улыбались. По неведению принимали за здешнюю.

Но это было не так. За всю свою жизнь Карис никогда еще не чувствовала себя настолько мерсийкой и самозванкой. И дело было не в том, что у нее против местных жителей что-то было. Она просто не могла представить себя живущей их жизнью. Не могла представить себя на месте Прете, принимающего посылку без подозрений и больше беспокоящегося о том, чтобы не доставить хлопот курьеру, чем об угрозе, которая могла в ней таиться. Или его жены, с тревогой в ее вытаращенных глазах, старающейся изо всех сил ее ничем не обидеть – как будто это имело какое-нибудь значение, как будто мнение Карис о ней было самым важным на свете. Она была так далека от всего этого. Все, что когда-либо знала Карис, сводилось к словам на странице, к смещающимся линиям на карте да неловким паузам в разговоре. А еще Карис никак не могла отделаться от мысли, что с момента прибытия в Вареслию она не видела ни одного нищего.

– В конце лестницы сверни налево, – подсказал Ферайн.

Кем бы она стала, расти она в Элудии, а не в Боазе, родись в Вареслии, а не в Мерсии? Все ее шрамы и раны загладились бы, вся грязь и соль смылись. Никаких глашатаев смерти, никакого голода, никакого бегства. Трудно было представить – ее второе «я» лишь смутно рисовалось в ее сознании. Наивное, более мягкое, не такое запуганное. Более счастливое. У затененного подножия лестницы прохожих поджидали старушки за рядами деревянных прилавков, заваленных цветами: гвоздики, васильки, бархатцы и много других, названия которых Карис не знала. Люди останавливались, чтобы поболтать или купить цветы, продавщицы тщательно отбирали каждый цветок для очередного букета.

– Я часто ходил этой дорогой, – сказал Ферайн. – Элудийское отделение Министерства иностранных дел располагается в соседнем районе, и мне нравилось идти через Зеленые леса, чтобы добраться до моей старой квартиры. Это помогало мне думать. Шагать по узкой тропинке, вон там, она выводит к воде.

Карис последовала его совету. Шумели на ветру высокие раскидистые деревья, с плотной кроной и корой цвета старого пергамента. Тропинка поднималась вверх, то убегая вперед, то возвращаясь, подобно прибою.

– Думать о чем?

– Так, ни о чем конкретном. Уединение меня успокаивало. – Тень было нелегко различить под густым зеленым покровом. – Карис, зачем тебе деньги?

Между деревьями впереди мелькнул мягкий серебристый свет, а затем погас. Карис не разглядела его источника.

– Что, собрался снизить мне гонорар? – спросила она небрежно.

– Нет. Я просто давно об этом думаю.

– На развратную жизнь, зачем же еще? На дорогие шмотки и вечеринки.

– Не говори, если не хочешь.

Она продолжила путь. Еще один серебристый проблеск там, где тропинка изгибалась, мимолетное отражение воды, блестевшей на мху. Видение снова исчезло. Карис вздохнула.

– Я никому и не рассказываю, – сказала она. – Маришка знала, Бусин знал. Терпеть не могу, когда меня жалеют. Хаеки называет это гордостью, и, пожалуй, она права, но это еще не все. Больше всего я ненавижу, когда мне говорят, что я не права.

Тень бесшумно двигалась рядом. Карис не могла заставить себя посмотреть в его сторону.

– Вслух всегда звучит глупо. – Она покачала головой. – Но раз уж ты спросил… На торайгианское гражданство.

Долгая пауза.

– О! – отозвался наконец Ферайн.

– Я копила годами. Бусин мог бы подделать документы, но с учетом обязательных взяток… В общем, я и близко не была к тому, чтобы заработать сколько нужно. Пока не появился ты. – Карис мрачно улыбнулась. – Ложь о вечеринках была веселее, правда?

– Почему? – ответил он простодушно.

На вершине склона снова возник серебристый отблеск – звездный свет, растворенный в дыму, бледный огонь, пробивающийся сквозь водяную толщу. Карис остановилась, глядя, как видение тускнеет и исчезает.

– Что это? – спросила она.

– Сияние. Оно тебе не повредит. Это защита тех, кто идет по лесу один.

– Я о таком не слышала.

– Одно из творений Амбавара.

Карис кивнула. Легкий ветерок то усиливался, то стихал, приглушенный шелестом ветвей. Она пошла дальше. Впереди лес поредел, проступили клочки голубого неба.

– Был еще один глашатай смерти, – сказала Карис. – Марей Носсарк. Независимая, присягнувшая Сабастеру, как и я. Она жила и работала в Сайкамите около четверти века назад… до меня, так что я ее никогда не видела. Носсарк активно сотрудничала с Институтом, делилась опытом прямо из первых рук. Она пыталась понять, как устроены эфириты, как действует их сила, чего они хотят. Новая милость ее ненавидела. Носсарк помогала обычным магам понимать высшие формулы эфиритов, закладывая основу для получения и воспроизведения сил, за которые глашатаи смерти отдавали свои души. Это было опасно. Это угрожало власти Новой милости.

Карис достигла вершины, дальше местность снова пошла вниз, стена деревьев кончалась там, где начиналась вода. Озеро ярко сияло на солнце. Его гладкую поверхность усеивали небольшие каменистые островки, на них цапли грели на солнце свои белые крылья.

– Носсарк очень интересовалась пространственными исключениями, – продолжала Карис. – Физическими местами или эффектами, находящимися за пределами нашей плоскости реальности, или наложенными на нее, или отрезанными от нее. Такими, например, как владения Единой, Завеса, миры эфиритов, – думаю, ей бы очень понравился Рассекатель, хотя ее исследования не касались механизмов времени. В любом случае она была одержима Торайгом.

Тропа привела к невысокому деревянному настилу, тянувшемуся вдоль воды. Вокруг не было ни души. Карис замерла, собираясь с мыслями.

– Ты, наверное, слышал, что контракт глашатая смерти – это якорь. Он связывает нас с конкретным эфиритом, мы духовно соединены. Так же, как мне не нужно видеть свои руки, чтобы ими пользоваться, Сабастер может найти меня, не задумываясь.

– Да, – тихо сказал Ферайн.

– И ты также слышал, что этот якорь дает эфиритам опору в нашем мире. Куда бы я ни пошла, я открываю путь своему господину. Кстати, Резня была тем моментом, когда мы распахнули врата для убийц Вестников. – Карис пожала плечами. – Значит, Торайг не может гарантировать безопасность. Ни Бхатума, ни эфириты не могут пересечь Стену, но это не важно: я – личные врата Сабастера. Окажись я внутри, он тоже туда попадет. И утащит меня обратно. Ты все это знаешь.

Тень кивнула.

До сих пор объяснение давалось легко. Она пока ничем не рисковала. Карис на секунду закрыла глаза, горло пересохло. «Расскажи ему».

– Носсарк, она… у нее была другая, своя теория, – продолжила Карис. – Новая милость отмела ее напрочь, а Институт… там сначала отнеслись с пониманием, но ведь прошло уже столько времени, целых двенадцать лет с тех пор, как она заключила контракт с Сабастером. Легко было объяснить ее разработки, списав все на приступы отчаяния, на помешательство из-за сложившихся обстоятельств. Все знали, что ее время истекало. Предоставленная самой себе, она по-прежнему писала свои статьи, продолжала работу над трактатом, о котором никто уже и знать не хотел, а коллеги по Институту вели себя так, будто она безнадежно обречена или безумна…

– Карис, – пробормотал Ферайн.

– Носсарк верила, что Нерушимая Стена – это не пространственное исключение, а граница его. – Горло перехватило. – Она верила, что сам Торайг – это зона отчуждения чар. А это значит, что ни один эфирит никогда не сможет к ней прикоснуться.

Тишина, если не считать завывания ветра. Сердце Карис колотилось так, будто она только что бежала. В голове ощущались легкость и беспокойство.

Голос Ферайна был тих:

– Там ты будешь в безопасности?

– Я прочитала все, что осталось от Носсарк, и все, что смогла найти об исключениях: все теории, все отсылки, все комментарии. Отчаяние отчаянием, но ее идеи были разумны. Конечно, Торайг никогда бы сознательно не пустил глашатая смерти за Стену. Они вряд ли готовы принять кого-либо, не говоря уже о…

– Когда ты сказала Вухасу, что у тебя есть план, ты это имела в виду? – перебил Ферайн.

«Не помню, чтобы я такое говорила».

Тень была взволнована, ее форма поплыла.

– Тебе надо поговорить об этом с Винолой. Она может знать…

Карис резко мотнула головой.

– Нет. Не она. И никто другой.

– Карис…

– Это все, что мне вообще удалось найти, – сказала она. – Мой единственный выход. Мне больше не на что надеяться.

В этот момент она услышала себя – как жалко звучали эти ее слова, как глупо, неестественно, лживо. Ей хотелось продолжать стоять на своем, но это только усугубило бы ситуацию. Выставило бы ее еще более слабой. Вот почему она никогда не могла говорить о Носсарк – это звучало бы, как лепет ребенка, цепляющегося за свои фантазии, а она бы не вынесла, если бы Ферайн плохо о ней подумал, и тем более не вынесла бы его жалости. Из всех других потерять именно уважение Ферайна было больнее всего.

– Все равно ты могла сказать мне об этом раньше, – раздраженно произнесла тень. – Сколько времени нужно, чтобы достать поддельные документы, когда у тебя появятся деньги?

Солнечный свет сверкал на воде. Чернокрылые птицы кружили над головой, их движения отражались в озере.

– Ты не считаешь, что я обманываю сама себя? – прошептала она.

Ферайн усмехнулся:

– Конечно нет. Ты для этого слишком гордая.

Да, он мог лгать. Впрочем, Карис не думала, что он лжет. Это не должно было иметь особого значения, но, стоя здесь, под деревьями, она чувствовала мучительную благодарность. Не только за то, что он поверил ей, но и за то, что он вообще рядом. Потому что, когда он говорил, она чувствовала себя не такой напуганной и не такой одинокой. И потому что он всегда вел себя так, словно у нее есть будущее.

Ее охватило смутное, но непреодолимое желание отблагодарить Ферайна, объясниться с ним. Она знала точно, что хочет сказать, понимала, что это важно. Откуда ни возьмись вернулось воспоминание о том, как тень коснулась ее подбородка. Прохладное легкое прикосновение пальцев к коже, нежное и одновременно невыносимое. Невольно Карис подняла руку, подражая этому жесту. Но тут же опомнилась.

«Что я делаю?»

Она опустила руку. «Это было… что это было? Что со мной?» Волосы на затылке поднялись дыбом.

– Что-то не так? – насторожилась тень.

Благодарность. Она благодарна Ферайну. Вот и все. Он ее лучший шанс сбежать от Сабастера, и он ей друг. Вот и все. Единая, вот и все.

Не говоря ни слова, Карис двинулась по дощатому настилу обратно, к дому Ревина. Поскрипывали под ногами доски, мерцал между деревьями серебристый дым. То, что ей вдруг захотелось, чтобы Ферайн вновь прикоснулся к ней, – это желание она упрятала поглубже в себя.