Леденящий холод. Полная потеря ориентации. Внешний мир перестал ощущаться совсем, и она потерялась в стылом белом вихре. Кружит, кружит, кружит – буря кружила вокруг нее, и не было ни сил, ни опоры. Сквозь душную стынь она уловила чужое присутствие, нечто голодное, бесформенное и разумное. Ее видели.

Не до конца понимая, что делает, Карис попыталась нырнуть глубже в стихию бури.

«Стой! Я не причиню тебе вреда».

Голос принадлежал Ферайну, но звучал иначе: более насыщенно и гораздо, гораздо ближе. Казалось, он доносился со всех сторон одновременно. Карис замедлила движение, съежившись, словно загнанная в угол добыча.

«Прекрати впадать в панику».

«Легко тебе говорить, – резко бросила она. – Нульер живая, почему я согласилась на это?»

«Потому что ты мне доверяешь».

Слова сопровождались головокружительным порывом эмоций – смесью гордости или восторга. Это смешанное чувство охватило Карис и прорвалось наружу, в поглощающую белизну, поразив ее своей интенсивностью, своей чуждостью, своей близостью. На миг буря отступила.

«Ферайн, это… ты?»

«Кто же еще? – Мазок раздражения, легкое веселье. – Ты держишь в тени у себя кого-то еще?»

И тут осознание происходящего обрушилось на нее, словно удар. Они не разговаривали. Они вообще не издавали ни звука.

«Он слышит мои мысли. Черт, он слышит и это. И это. И…»

«Да, верно, но попробуй…»

«Он слышит мои мысли».

«И ты тоже меня слышишь, так что мы квиты».

«Единая, он у меня в голове. Этого не может быть, этого не может быть, этого не может быть…»

«Боюсь, именно это и происходит».

Ей хотелось свернуться калачиком. Спрятаться было негде. Разум Ферайна прижимался к ее собственному, так близко, что они почти слились воедино. Каждое ее чувство, каждый ее стыдный секрет лежали перед ним как на ладони, каждое невыразимое желание, каждая ужасная часть ее – все это в одной-единственной мысли. Ужаснее такой близости было не придумать, а выход… не было выхода – ни защиты, ни убежища, ни передышки. Он был повсюду, как и она.

«Я не смотрю, Карис».

«Но он все равно увидит».

«Есть разница».

Ее тень растянулась по полу ванной. Его обещание, что ей никогда не придется говорить об отце, его неподвижность во владениях Сабастера. Всегда по-своему мучительно осторожный. Она знала. Даже сейчас она чувствовала, как он изо всех сил старается сдерживаться, старается не коснуться ее, несмотря на их близость.

«Мне страшно, – подумала она. – Здесь так холодно. Ферайн, мне страшно».

«Я знаю. Мне тоже».

И правда. Его страх имел другой привкус, чем ее собственный, менее… едкий, что ли. Он состоял из стыда и беспокойства, смешанных с чем-то еще, чем-то, связанным так туго, что вполне могло его задушить. Сквозь белизну Карис увидела движущиеся тени, туманные фигуры. Она попыталась собраться с мыслями, отстраниться от самого осознания его присутствия.

«Хаеки и Винола, мы должны предупредить их, – подумала она. – Я привела их сюда. Если они… если Вухас…»

«Я этого не допущу».

«Это будет моя вина. Хаеки. Пожалуйста, только не она. Если что…»

«Карис».

«Единая, как я была глупа и беспечна».

«Нет, ничего подобного. – Гнев, направленный не на нее. Буря разгорелась, а затем снова утихла. – Ни в чем из этого твоей вины не было».

«Я мертва?»

Прилив вины. Страх.

«Нет».

«Значит, умираю?»

«Нет, если я имею к этому какое-то отношение».

«Он сказал, что два человека не могут существовать в одном теле. Что я исчезну».

«Ты не исчезнешь».

«Он сказал, что тебе невыразимо больно».

«Болтовня Вухаса не имеет значения. Мы не связаны, как он со своими жертвами. Все по-другому. Мы… партнеры».

Он избегал вопроса. Хотя лгать он не мог, но все еще мог уклоняться от ответа. Обдумывать правду, переключать внимание, чтобы скрыть свои мысли. Это было почему-то хуже, чем просто позволить ему признаться.

«Карис, нет. Все не так».

Она чувствовала себя очень уставшей.

«Я хотела тебе помочь».

«Ты помогла. – Глубокая мука, скручивающая боль, похожая на горе. Жгучая решимость. – Мы не такие, как он, и ты ни в чем не виновата».

Буря стала другой, сделалась громче, гуще.

«Мне жаль».

Острое безмолвное отрицание Ферайна. Холод сгущался вокруг них. Карис становилось все труднее сосредоточиться. Вдали она различала голос Вухаса, хотя слова искажались. Он сыпал поздравлениями.

«Я разберусь с этим. – Сквозь шум до нее донеслись мысли Ферайна. – Потерпи, ладно?»

– …сильное сопротивление? – говорил Вухас. – Я не был уверен, что ты меня слышишь.

Ферайн говорил ее устами. Это было очень странное ощущение, но Карис потеряла его слова, когда белизна полностью поглотила ее. Она погрузилась в какую-то глубокую, продуваемую ветром пустоту. Холод уже не так досаждал, или, может быть, Карис просто его не чувствовала. Она не могла мыслить, ощущала лишь звуки. Звук, похожий на журчание воды.

Затем мир снова сфокусировался. Теперь они находились в освещенном коридоре. Ферайн шел рядом с Вухасом, и они разговаривали.

– …источник агрессии Новой милости?

– Не совсем, – отвечал Вухас. – Они ищут нечто под названием «последняя гавань». Насколько я понял, это представляет потенциальную угрозу интересам эфиритов.

Тошнота в голосе Ферайна.

– Но что это значит?

– Точно не знаю. Они были зациклены на посольской миссии в Торайг, но, похоже, не знают, что сбежал именно ты. Во всяком случае, у меня такое впечатление – я сам смог опознать тебя как выжившего только после того, как узнал о твоем донесении в Министерство иностранных дел. Соединяя точки, понимаешь? Министерство старается держать все в тайне, но у меня там есть человек.

«Ферайн?»

– В любом случае мы можем снизить угрозу, – продолжил Вухас. – Новая милость ищет Эску – как только мы найдем новый сосуд, эта связь будет разорвана, и у них не будет возможности тебя выследить.

«Хаеки и Винола пока в безопасности, – подумал Ферайн. – Ты в порядке?»

«Думаю, да».

– Я до сих пор не понимаю, как она вообще установила эту связь, – сказал Вухас. – Или почему. Ты говоришь, что она совершенно отдалилась от Новой милости?

Тон Ферайна был приятным, не в пример его чувствам.

– Так и было. Думаю, она хотела выманить у меня деньги. Похоже, она верила, что связь можно снять.

– О, так она освободит тебя за плату? Как это по-мерсийски, – покачал головой Вухас. – Недальновидно с ее стороны, хотя я понятия не имею, как ей удалось так эффективно тебя подавить.

Карис не чувствовала себя полностью в ясном уме, чувства были чужими, конечности двигались вопреки ее воле. Когда Ферайн говорил, она слышала свой собственный голос, но с его акцентом, его интонациями. Когда он шел, его шаг становился шире, а походка – свободнее. Она не помнила эту часть дома, не представляла, сколько времени прошло. Эта суматоха наполняла ее невыразимым страхом.

«Поспи, если сможешь. – Ферайн продолжал улыбаться Вухасу, глядя на нее. – Мне так будет легче».

Она не могла понять эмоции, сопровождавшие это пожелание, но разум ускользал, и она послушалась, погружаясь сквозь холод в сон.

Был уже поздний вечер, розовый свет проникал сквозь эркеры. Ее окружала мебель, накрытая белыми чехлами, в воздухе царила мощная, захватывающая дух тишина. Спальня. В ней витал цветочный аромат, стойкий аромат магнолий. Темная кровь, засохшая на кремовом велюре, испачкала шторы. За стеклом деревья стояли в молчаливом величии – листья, словно кожура сливы, снятая со спелых плодов.

Ноги Карис направили шаг к окну. Чехлы, покрывавшие мебель, откинулись. Перед Карис предстала женщина, она сидела в кресле под падающим сумеречным светом. В светлом платье, ноги босые. Возможно, она была здесь всегда. Волосы собраны в белоснежный пучок на затылке, ни одна прядь не выбивалась, а кожа была светло-коричневой. Ее бледность была зимней, домашней – бледность человека, долго лишенного солнца. Ей могло быть лет шестьдесят или больше, и сидела она неподвижно, как камень.

Карис остановилась с ней рядом. Опустив взгляд, она обнаружила в своей правой руке цветы. Пионы и гвоздики, перевязанные кружевным шнурком с бисером.

«Я купила тебе цветы», – сказала Карис.

Женщина смотрела на деревья за окном с отсутствующим выражением лица. Ее запястья были привязаны к подлокотникам кресла толстыми кожаными ремнями. Карис положила букет ей на колени. Когда она повернулась, чтобы уйти, то обнаружила, что вся комната полна букетов цветов. Сложенные до потолка букеты переливались всеми оттенками красного.

Сон отступил. Она поднялась из зимней дымки и вернулась в свое тело.

Снова в другом месте. Гостевые покои. Винола стояла перед ней, одетая только в рубашку и нижнее белье, ее черные волосы торчали во все стороны. Она выглядела испуганной, в полумраке ее лицо казалось бесцветным.

– Что ты наделал? – прошептала она.

– У меня не было выбора, – сказал Ферайн.

Винола поднесла руку ко рту. Пальцы ее дрожали.

– Ты… она?..

– Карис была согласна. – В его голосе проступило напряжение. – Времени мало. Мне нужна твоя помощь, Винола. Пожалуйста.

«Куда делся Вухас?» – сонно подумала Карис.

Мир снова растворился.

Еще одна спальня, гораздо меньше, залитая утренним солнцем. Карис распростерлась на кровати с балдахином. Стройная женщина с медово-желтыми волосами лежала на ней, обнаженная и смеющаяся, и занималась с Карис любовью.

Даже погруженная в тихую логику сна, Карис вздрогнула – где-то в глубине сознания мелькнуло понимание того, что это не она, что она не должна быть свидетелем этого момента. Ее – ту ее часть, которая была ею самой, – никто не ласкал так. И все же руки Карис лежали на бедрах женщины, и она чувствовала, как ее охватывает желание и глубокая привязанность к незнакомке. Пряди волос женщины, легкие, как перышки, коснулись ее груди.

– Илеша, – выдохнула Карис.

Женщина ухмыльнулась, в ее темных глазах мелькнуло лукавство. Она чуть поменяла позу, двигаясь теперь много медленнее.

– Скажи пожалуйста!

Быстро и уверенно Карис положила руку ей на затылок и притянула ее к себе для поцелуя. Тело Илеши было теплым, знакомым, от ее волос исходил пьянящий землистый запах масел, которыми она пользовалась.

Она рассмеялась, пытаясь вывернуться.

– Жульничаешь!

– Прости меня. – Карис запустила пальцы в янтарные локоны Илеши, а другая рука потянулась к ее бедру. – Как мне загладить свою вину?

Илеша тихонько застонала, немного задыхаясь, пока рука Карис продолжала дразнить ее.

– Это для начала.

«Меня не должно здесь быть», – подумала Карис сквозь жар и сладость. Тоска, вожделение – да, это могло принадлежать ей, но это была не она, лежащая на кровати. Она попыталась отстраниться, и мир изменился в ответ. Илеша сидела на мягком подоконнике, закутавшись в простыню, и курила оск через тонкую тростниковую трубку.

– Почему ты не хочешь остаться? – спросила она. – Через год тебе подвернется место получше. Возможно, раньше.

Карис стояла у шкафа, одеваясь.

– Ты имеешь в виду, что будешь скучать по мне?

– Нет, – отмахнулась Илеша. – Но Торайг?

– Я весьма неплохо говорю по-торайгиански.

– Это тупик. Ты же знаешь. Предложение означает практически оскорбление. Никто не ожидает, что ты согласишься на первую попавшуюся работу в Министерстве. – Она нахмурилась, озаряемая мыслью. – Погоди, ты поэтому этим занимаешься?

– Я слышала, там отличная кухня. – Карис натягивала брюки. – Прекрасный климат.

– Стой ты поближе, Райн, я бы тебя ударила. – Она выпустила струйку дыма через вытянутые губы. – Ладно, что ты делаешь тут? И не где-нибудь, а в Торайге? Здесь, если застрял на плоту в океане, так тебе даже причалить не дадут. Кто-то, должно быть, потянул за ниточки, чтобы тебе назначили такую низкую должность.

– Я не на войну собираюсь, вообще-то, – сказала Карис. – С Торайгом все в порядке.

– Именно. – Эта роль ничего от тебя не требует. Ты тратишь время впустую.

– Предварительная миссия займет всего несколько месяцев. Она может и провалиться.

– А если нет? Если тебя туда переведут на постоянное место работы, что тогда? Я просто хочу знать, на кого ты пытаешься произвести впечатление.

Карис стояла спиной к Илеше, и это было хорошо. Пустота и одиночество обхватили ее грудь, и в этот момент она чувствовала себя неприкасаемой и чужой – потому что как еще объяснить? Она сама этого не понимала, не до конца, но она и не пыталась никого впечатлить. Она убегала. Карис надела рубашку, закрыла дверцу шкафа, выдавила улыбку и обернулась.

– Не будет невежливо сказать «на тебя»?» – спросила она.

Илеша ответила ей спокойным взглядом, он был нежным, мягким и грустным. Не купилась.

– Думаю, мы оба знаем, что так не получится, – сказала она.

Ясный дневной свет спальни растворился в белом. Карис скользнула обратно в сознание, словно тающий лед, только без крупицы тепла. Менее ясный, менее бодрый. С каждым разом она выныривала, делаясь словно тоньше. Внутри себя она чувствовала себя маленькой и раздавленной.

Они вернулись в кабинет. Одна из керамических кружек разбилась о пол, и ковер окрасился шоколадным цветом. Вухас был привязан к своему рабочему креслу. Его седая челка падала на лоб, а кровавый синяк занимал половину лица. Один глаз распух, другой был широко раскрыт и яростно сверкал.

– Ублюдок! – Губы Вухаса распухли, его обычно протяжный голос был искажен. – Неблагодарный, предательский ублюдок. Я сдеру с тебя кожу живьем.

Ферайн согнул и разжал пальцы правой руки Карис, встряхнув их.

– Я в ужасе. – Винола стояла у камина, прижимая к груди книгу. Казалось, она вот-вот расплачется. Красное пятно на ее нижней губе обозначало место, где она нанесла кровь для ритуала. – Ферайн, я не… я не знаю, смогу ли я это сделать.

– А ты?.. – Вухас посмотрел на ученую, и она отшатнулась. – С твоим смазливым личиком и косметикой? О, ты считаешь себя такой умной? Думаешь, сможешь сделать из меня дурака?

– Уже сделала, – сказал за нее Ферайн.

Вухас грязно выругался в ответ. Несмотря на свое незавидное положение, он не выглядел ни испуганным, ни даже расстроенным, а только кипел от злости – сверлил Ферайна взглядом и при каждом вздохе издавал влажный хрип.

– Я хотел спасти тебя, – прорычал он. – Я пытался помочь.

– Ты пытался спасти свое положение в обществе. – Ферайн презрительно усмехнулся.

Вухас напрягся, стягивая ремни на кресле. Его лоснящееся лицо покраснело.

– И ты решил связать свою судьбу с мерсийкой, выросшей в сточной канаве? Эфиритская шлюха больше не вернется. Ты ее уничтожил.

– Заткнись.

Негромкий голос Ферайна заставил Вухаса замолчать. В наступившей тишине его тяжелое дыхание стало громче прежнего. Угли в камине осыпались и улеглись.

Ферайн тихо вздохнул. Он на мгновение прижал руку ко лбу, словно от боли. Когда он снова заговорил, слова звучали иначе – он перешел на торайгианский:

– Мы оба знаем, что это вопрос не способностей, а этики, – сказал он, опуская руку. Потом посмотрел на Винолу. – Я пойму, если ты откажешься это сделать.

Глаза Винолы за очками стали огромными. Она помедлила, а затем ответила на торайгианском:

– Если я ошибусь… Ферайн, эти действия ничем не лучше человеческих чар. Я могу создать из него химеру, а то и хуже.

– Я знаю, о чем прошу.

Она разразилась надтреснутым, хриплым смехом.

– Нет, не знаешь. Правда не знаешь. Даже если я все сделаю правильно, это будет в высшей степени преступлением.

– Я догадываюсь, о чем ты, – громко произнес Вухас.

– Я прошу ради нее, – продолжил Ферайн на торайгианском. – И всю ответственность беру на себя. Преступление будет на мне. Если что-то пойдет не так…

– Ты только уничтожишь себя. – Вухас с неприязнью покачал головой. – Занимайся своими детскими штучками, девочка. Тебе это не по плечу.

У Ферайна заходили желваки. Он снова посмотрел на Вухаса. Что-то в его глазах заставило старика сжаться. Когда Ферайн заговорил, его голос был угрожающе ровным.

– Не думаю, что ты понял ситуацию, – сказал он. – Лучше понадейся, что она согласится, потому что в противном случае я убью тебя сам.

Винола вздрогнула. В глазах Карис границы комнаты теряли прозрачность. Сны опять нахлынули на нее. Прежде чем ее поглотило ничто, она увидела, как ученая неуверенно кивнула. Затем разум Карис рассыпался, как горка песка, она вновь провалилась в сон.

Вечеринка: сияющая комната, мерцающая свечами, тяжелые гобелены, отливающие сотнями ярких цветов, тонкие, как шепот, ширмы из серебристого шелка. Толпа мужчин подняла бокалы в знак тоста – казалось, все они в приподнятом настроении. Карис стояла у стены, держа в руках бокал с вином. Рядом с ней в инвалидном кресле сидела белокожая пожилая женщина в великолепной оранжево-синей шали.

– Вы получили благословение, когда прибыли? – спросила женщина.

– Получила вся свита. – Карис наслаждалась тем, как слова слетали с ее языка, иностранные слоги становились плавными и легкими благодаря практике. Она упорно трудилась ради этого и могла заслуженно собой похвалиться. – Это было великодушно. Мы думали, что посол Корбайн будет единственной, кто удостоится этой чести.

– Вы довольны? – Глаза женщины блеснули. – Церемония может быть очень долгой. Мы здесь ценим традиции.

– Мне понравилось. Бусина Дружбы так хрустела. Я даже не ожидал.

– Ну и ну! – рассмеялась женщина. – Где же ваше уважение?

– Возможно, осталось в море.

– Вы ужасны. Будь я помоложе, я бы, пожалуй, протащила вас через Стену и оставила там с собой.

– Я бы не возражал.

– Ужасный, ужасный человек. – Она обмахнулась рукой, все еще улыбаясь. – Вы спровоцируете дипломатический скандал. Ваш посол должен смотреть за вами внимательно. Где она?

– Точно не скажу. – Карис обвела взглядом зал. За дверью происходило какое-то движение. Двое пытались переступить порог, но были остановлены позолоченными пиками церемониальных стражников-горцев. Прибывшие выглядели старыми, тщедушными и разъяренными, но были одеты так же хорошо, как и все остальные высокопоставленные гости на приеме. Они спорили, указывая на вареслийскую делегацию. Из любопытства Карис сделала шаг к двери…

…и обнаружила себя мокрой до нитки среди кричащих людей. Волны разбивались во тьме о камни, она слышала испуганные крики знакомых, ругань матросов. Что-то пошло не так. Корбайн пыталась всех сплотить, ее голос гремел даже сквозь бушующий шторм. Затем она внезапно замолчала. Синие огни вспыхнули, пронеслись, словно электрический огонь, по бурлящей воде, и Карис мельком увидела что-то еще среди хаоса, несущееся с невероятной скоростью, желтые отблески захваченных молний, а затем крики оборвались. Она выхватила меч…

…полная тьма. Рука гудела от болезненного, вибрирующего жара. Она прислонилась к стенке саркофага – хотя святой огонь угас после того, как Карис установила Рассекатель, она видела комнату и знала, что ее окружают мертвецы. Сколько времени прошло? В один из отчаянных моментов она израсходовала остатки магии, чтобы создать крошечное пространство в эфире – ровно столько, чтобы увидеть свои часы, прежде чем вспыхнет свет. Как минимум два дня – вот все, что она могла с уверенностью сказать. В Кармане она не чувствовала ни голода, ни жажды и не могла спать – время сыпалось, как песчинки в песочных часах.

Было бы не так жутко, не будь так темно. Без света ее разум оставался заперт между водой и скалами, она слышала крики, потом молчание, крики, потом молчание. В панике ее тело пришло в автоматическое движение, меч, которым она владела с юности, стал продолжением руки. Она наносила удары и рубила конструкта с чистой, бездумной яростью загнанного в угол зверя и отбрасывала его ровно настолько, чтобы проскользнуть мимо.

Затем он взмахнул, словно хлыстом, желтой рукой и задел ее левое плечо. Раскаленная полоса боли обожгла плоть, но инерция не позволяла сдаться. Карис выронила меч и побежала.

Теперь она понимала, что лучше было бы умереть там, вместе с остальными. Это лучше, чем томительное, безнадежное состояние, лучше, чем быть одной. Она не могла идти дальше, и ей хотелось выть, ругаться, биться о стены. Если она выключит Рассекатель, это закончится. Но она не могла заставить себя это сделать.

Если бы только не было так темно.

Звук. Сначала она приняла его за игру воображения. Карис подняла голову. Вроде бы это… стук. Барабан или шаги. Нет, определенно шаги, кто-то бежал, и звук становился громче. Сквозь арку проема она увидела на камнях отблеск святого огня, слабо-голубоватый. Она слишком быстро поднялась на ноги – черт, как же больно – и с трудом добралась до арки. Свет становился ярче. Он был реальным. Она услышала чей-то вздох и почти крикнула: «Сюда, я здесь!» В ответном голосе ощущался страх, дышал человек громко и хрипло; и, Единая, был свет, было так много света, и она увидела женщину, бегущую вниз по лестнице; и Карис вышла, настигнув незнакомку во взрыве боли и облегчения. Резкий контакт, рывок, и белизна поглотила ее в последний раз.

Карис вдохнула, теплый воздух наполнил ее легкие, и она издала звук, похожий на рыдание. Она была одна в своем теле. Ферайн заговорил из ее тени, голос его звучал несчастно.

– Все кончено, – сказал он. И больше ничего.