Когда Хаеки с Винолой ее отыскали, уже стемнело. На юге светила желто-оранжевая луна, и потрескивали эфирные фонари вдоль канала, штурмуемые мотыльками величиной с ладонь. Карис сидела, свесив ноги с моста Лавидас и просунув руки сквозь парапет. Скрытую между опорами, ее легко было не заметить. Редкие местные жители обратили внимание на нее еще до наступления ночи и обходили стороной.

Винола едва не прошла мимо, когда Ферайн протянул руку и коснулся ее тени.

– Она здесь, – тихо сообщил он.

Запекшаяся на волосах кровь облезала чешуйками, и вся голова чесалась. Карис просидела на этом месте уже несколько часов, пустая, бесполезная теперь фляга лежала у нее на коленях. Вода струилась под мостом по густой грязи, и над ней вилась мошкара.

– Карис? – окликнула ее Винола.

Карис не оглянулась. Шаги приближались, но, немного не дойдя до нее, замерли.

– Ты так и не вернулась в «Ораго», – сказала Хаеки. Не обвиняя, не сетуя, просто констатируя факт.

В стене под мостом располагалось пустое пространство, укромная ниша, достаточно широкая, чтобы между опорами поместился человек. Кто-то соорудил здесь небольшой алтарь Сваску, украсил его голубыми лентами и уставил мисками с ракушками, чтобы, когда будет потоп, все это смыло вместе с молитвами в море.

– Вы когда-нибудь умирали от голода? – Голос Карис был тих. – Когда очень сильно хочется есть?

Никто из них не ответил. Ферайн юркнул к Карис под бок, тень чернела на залитых лунным светом камнях. Она не разговаривала с ним с тех пор, как царство эфиритов выбросило ее между складами на окраине города. Вареслиец молча держался рядом, его присутствие почти не ощущалось.

– Наверное, до Мирессы я не знала по-настоящему, что такое голод. И холод. – Она указала на опору на восточном берегу канала. Руки Карис были в засохшей крови, под ногтями чернело. – Однажды, когда сошел паводок, я нашла там дохлую птицу. В перьях кишели черви. Глаза ее побелели. Подарок Сваска, подумала я тогда. Птичка была немаленькая, и мне показалось, что у меня получится найти съедобный кусок.

Стоило взять мясо в рот, как она сразу почувствовала – что-то не так. Прогорклая кислятина. Но все равно продолжала есть.

– Я страшно проголодалась. В тот год никто вообще не подавал. Слишком он был благополучный – в трудные времена люди всегда проявляют больше милосердия, а урожай тем летом выдался отменный. Его, этот год, и называли поэтому золотым, было много зерна и денег. Миресса разбогатела, как никогда, но у меня не было ничего, и никто не хотел мне помочь.

Тогда она, трясущаяся от лихорадки, забралась в нишу под мостом. Горящая, больная, несчастная. Яд проник внутрь, и она не могла его выплюнуть. Ей снилось, что рот у нее набит перьями, потом она проснулась, почти обезумев от жажды, и по-собачьи лакала прямо из реки. В бреду она не понимала, сколько прошло времени: сначала день, потом ночь, и тени под мостом приобрели тошнотворный оттенок. Она спала, видела сны, проснулась. В тот момент у нее мелькнула единственная ясная мысль: «Это меня убьет».

– Избавиться от гадкого привкуса никак не удавалось, – рассказывала она, глядя на речное русло. – Я помню его до сих пор. Никакой воды не хватит его смыть.

Но она выжила.

– Мне так жаль, – приглушенно проговорила Винола.

– Работы я тогда найти не могла. – Карис не обернулась. – Она была, но только не для меня. Полтора года я кое-как сводила концы с концами – до той зимы. Я понимала, что не переживу ее. Никто не придет и не поможет. – Пальцы ее так крепко вцепились в поручни, что костяшки их побелели. – А я хотела жить.

Это был осознанный выбор. Она заставила себя выбраться из-под моста и решила: хватит. Так больше нельзя.

Друзей в городе у нее не было, но тем не менее она слышала о детоубийце. Это был скандал: вареслийца обвинили в убийстве собственного восьмилетнего ребенка. Когда мужчину арестовали, он обратился за помощью к глашатаю смерти в обмен на вознаграждение. Своей гавани в Мирессе не было, магистратский суд запросил услуги святого из Сайкамита, но их ходатайство отклонили. Всеми забытая, Миресса лежала в стороне от главных путей и была слишком близко к границе. Овчинка выделки не стоила, тем более у Новой милости имелись куда более важные цели.

В итоге Карис сама, спотыкаясь, доковыляла да станции Шелкессы, разыскала представительство Новой милости и потребовала обратить себя в новую веру. Управляющий отказался вызвать представителя для проведения обряда, но она вернулась на следующий день. И на следующий. Пассажиры морщились, косясь на полумертвую от голода бродяжку, и крепче прижимали к себе баулы. Ругались под нос, но прямо никто на нее не взглянул. На четвертый день прибыл служитель, чтобы провести аудиенцию.

Ритуал для привлечения внимания эфиритов был прост и формален. Карис отвели в заброшенный караван-сарай на окраине города, где служитель (сам он глашатаем смерти не был) объяснил ей, что надо делать, и снабдил необходимыми ритуальными предметами. Он ни разу не попытался предостеречь новенькую или отговорить ее от рискованного шага. Позже Карис возненавидела служителя за это – за скучающее, бездушное безразличие. В тот раз она просто повторяла за ним метафоры и раскладывала металлы и порошки так, как он говорил. Он не остался проследить за остальным ритуалом – только велел доложить Новой милости, если переговоры пройдут удачно.

На ее зов откликнулись четверо эфиритов, но трое вмиг испарились, стоило им увидеть Сабастера. Тот просочился в помещение, и у Карис при виде него кровь застыла в жилах. Она едва концы не отдала, ощутив всю тяжесть совершаемого выбора, и впервые по-настоящему осознала, насколько все это мерзко. Сабастер назвал условия соглашения, предложил контракт, и Карис заколебалась. А затем приняла все. Эфирит преобразовал ее, и она сделалась глашатаем смерти.

Детоубийца, как выяснилось, никого не убивал. Виновата была тетка девочки – мерсийка, чьи мотивы постичь не удалось. Когда Карис рассказала о преступлении правду, женщина стояла неколебимо, гордо и ничего не отрицала. Миресские власти ее повесили, а отца погибшей малышки отпустили на свободу – горевать и собирать осколки разбитой жизни.

Отец девочки был по-своему добр к ней. Карис вспоминала, как он смотрел на нее, когда она говорила речь, какое у него сделалось лицо, когда она повторяла слова умершего ребенка. Он дал ей больше, чем обещал, – вложил деньги в руку Карис и сомкнул ее пальцы на купюрах. Для нее это стало первым проявлением настоящего благородства с того дня, когда она попала в Мирессу.

– Я продала душу за кров и еду. Не ради чего-то важного. – Карис смотрела на пляску бликов на воде и теней под ногами. – Я стала глашатаем смерти, потому что голодала, замерзала и нуждалась в деньгах.

В тот вечер она заплатила за номер в «Ораго» и наелась до отвала. Желудок такому обилию воспротивился, и семнадцатилетняя Карис, одинокая и впервые на своей памяти почувствовавшая себя в безопасности, разрыдалась.

Хаеки молча положила теплую и твердую ладонь ей на плечо, возвращая подругу в настоящее. Под мостом журчала вода, ветер доносил запах дыма.

– Я просто хотела жить, – призналась тихо Карис.

Мотылек подлетел слишком близко к обманным речным огням, намочил крылья и забился в бесполезной попытке спастись. Все так же молча, Хаеки присела рядом с Карис. И тоже просунула руки за парапет, словно сквозь прутья клетки. Она не смотрела по сторонам, не смотрела Карис в глаза. Хаеки просто была рядом, тихая, как океанские глубины.

– Поэтому я никогда не писала писем. – Карис смотрела, как течение уносит мотылька прочь. – А когда я смогла себе это позволить, то решила, что тебе они уже не нужны.

Губы Хаеки странно дрогнули. Она постучала пальцами по перилам моста.

– Ты вся в крови, – сказала она.

– Бывает.

Снова молчание.

– Еще я хотела, чтобы вы все подумали, будто я чего-то добилась, – сказала Карис. – Те планы, что мы строили, помнишь?

– Какое это может иметь значение?

– Не знаю. Просто мне казалось, что имеет.

За спинами у них негромко кашлянула Винола.

– Насчет крови. Я могла бы… Могу убрать, если хотите. Вам же, наверное, холодно, а я умею… есть способы. Было бы нелишним.

Карис оглянулась через плечо. Винола стояла чуть поодаль. В темноте ее лицо выглядело очень бледным и почему-то испуганным.

– Вы добрая. – Карис снова перевела взгляд на канал.

У нее уже было видение о наводнении, которое разрушит святилище Сваска и смоет эти берега. Жестокое очищение. Чувствовала она себя ужасно, ей казалось, что она никогда отсюда не уходила. Карис встала – руки и ноги затекли, до этой минуты она не замечала холода – и протянула Виноле пустую фляжку.

– Это ваше.

Торайгианка поколебалась, затем шагнула ближе.

– Можно?..

Колдовала Винола быстро, изящно, серия формул Бхатума, теплых и текучих, ощущение было такое, словно Карис окунули в мыльную воду. Кровь сошла с одежды и кожи, и снизошло спокойствие, а с ним неестественное, но не лишенное приятности чувство умиротворения. «Не думала, что она такой сильный маг». Карис вздохнула и позволила холоду выйти из ее тела.

– Спасибо, – поблагодарила она.

Винола кивнула, вытерла кровь с нижней губы и опустила руки.

– Ничего особенного, всегда готова помочь.

– Сегодня, ближе к вечеру, я уезжаю в Вареслию.

– Это не может подождать?

– Поручение, которое я согласилась выполнить, ограничено сроками, – покачала головой Карис. – Винола, после всего, что вы для меня сделали, вы нисколько не обязаны…

Ученая издала тихий неодобрительный вздох.

– Ничего не изменилось, – сказала она. – Я знала, куда вы собираетесь, еще когда мы уезжали из Сайкамита. В элудийских библиотеках можно найти ответы на многие вопросы… я могу решить эту задачу.

– Переход опасен.

– Вот и хорошо. – Ее губы искривились в легкой усмешке. – Кроме того, у Хаеки есть, ну… она рассказала мне о Нульер. В это трудно поверить, но живой Вестник, уцелевший в Резне?!. Как я могу отпустить вас без моей поддержки!

Карис провела рукой по лицу, пряча глаза. Маячивший рядом Ферайн, скользнув вперед, пересек тень Винолы.

– Благодаря своей должности в университете отец имеет доступ к закрытым источникам, – сказал он с непонятным оттенком в голосе. – Если вам нужны эти книги, вы их получите.

– Посмотрим. Нужно выяснить, что мне удастся раскопать о слиянии. – Голос Винолы стал мягче. – И как устранить эффект конструктов. Разделить вас двоих – это последний барьер, до него есть другие.

«Она права. Я просто хотела поскорее разделаться с этим, пока не вышел мой срок». Карис выдохнула. Но этот момент еще не настал. Она не собиралась сдаваться. Она продолжала двигаться, приспосабливаться. Пока Сабастер не отозвал ее контракт, еще можно побороться.

«Ничего не изменилось. Вообще ничего».

– Ладно, – сказала она. – Пойдем познакомимся с нашим проводником.