В деревню они пробрались тайком еще до рассвета. В воздухе разливался редкий, почти невозможный покой, волны мягко лизали берег. Ясный день. Чайки и бакланы кувыркались в вышине над утесами, и их резкие голоса разносились далеко-далеко.

Храм стоял запертый, но стоило Хаеки прикоснуться к дверям, как они открылись вовнутрь. До прихода Ане с ежедневными ритуалами оставался примерно час. Карис гадала, как отреагирует жрица, обнаружив, что храм стоит нараспашку, а Оборо исчез. В другой раз подобная мысль ее бы повеселила, но сейчас это вряд ли имело значение.

Вдвоем они пронесли смертное ложе с телом по пустой улице, спустились к набережной, а оттуда двинулись к доку. У Хаеки имелась небольшая рыбацкая лодка, они подтащили суденышко к воде, затем пристроили в него тело Оборо. Трудная, тяжелая, неудобная работа. Обычно мертвых отдавали морю всей деревней, но их двоих было вполне достаточно. Карис трудилась молча. Она зашла по бедра в теплую воду, подтянулась и с плеском перевалилась через борт, пока Хаеки удерживала лодку на месте. Оборо лежал рядом с ней, ложе краями опиралось на сиденья. Она помогла забраться подруге, потом они обе взялись за весла и погребли по темно-синей воде.

Говорили мало. После вчерашнего Хаеки заночевала на ферме, ее присутствие одновременно успокаивало и казалось непривычным. Знакомые вещи выглядели иначе, если на них смотрел кто-то еще. Когда Карис предложила подруге идти домой, та притворилась, будто не слышит, и Карис, слишком усталая, чтобы препираться, стянула с себя мокрую одежду Оборо и ушла спать. Хаеки осталась на кухне.

Где-то ночью Карис проснулась от звука закрываемой двери. Она хотела подняться в полной уверенности, что это отец проверял деревья и теперь идет в дом. Ферайн тихо заговорил:

– Все в порядке. Хаеки с час назад уходила и только что вернулась обратно.

Дверь спальни была чуть приоткрыта. В щелку Карис видела, как Хаеки греет руки над плитой. Волосы у нее опять блестели от воды, хотя дождь давно прекратился.

– Ложись, – произнес Ферайн.

Когда Карис проснулась снова, Хаеки по-прежнему сидела на кухне за столом и ела лепешку, намазанную сдобренным гвоздикой айвовым вареньем из кладовой. В доме было тепло и уютно, снаружи темно и тихо. Кода Карис вошла, Хаеки подняла на нее взгляд.

– Поможешь мне проводить Оборо? – спросила Карис. – Чтобы только мы вдвоем?

Хаеки кивнула:

– Звучит разумно.

* * *

Мерные взмахи весел над водой и тихий плеск волн о борта лодки убаюкивали мысли Карис. Сосредоточиться получалось только на одной задаче за раз. Стоило мысленно вернуться к отцу, или Нульер, или Ферайну, как чувство реальности начинало ускользать – безумие Завесы подбиралось все ближе, и страх удушливо сдавливал грудь. Все это подождет, все подождет. Потом она все распутает, но не раньше, чем проводит Оборо. Она то и дело поглядывала на него, но лицо брата принадлежало уже кому-то другому, чужому и успокоенному. Сахар на губах брата инеем искрился в лучах рассвета, и на миг ей удалось поймать отблеск того человека, которого она помнила.

– Вчера ночью я спросила Нульер. О том, что с ним было.

Карис подняла голову. Хаеки уперлась глазами в воду, пальцы крепко стиснули весла, грести она не перестала.

– Обычно она не шибко приветлива, но… – Подруга детства пожала плечами. – Я спросила. Она сказала мне, что поднялся он туда один. – Весла опустились в воду, поднялись. – Чтобы просить ее благословения. Он хотел уйти, хотел покинуть Боазу, как ты. Он собирался так поступить. Хотел взять с собой и меня, если я соглашусь.

– Понимаю, – шепнула Карис.

Губы у Хаеки жили какой-то своей, особенной жизнью: вот они обмякли, затем сжались в твердую линию.

– Чего я не понимаю, так это как о том проведал ваш отец, – продолжила она. – Мы с Оборо сто раз это обсуждали между собой, но больше ни с кем.

– Может быть, сболтнул ненароком.

– Нет, он был очень осторожен… каким бы способом ваш старик ни раскрыл план, но уж точно не через него. Ваш отец узнал и погнался за Оборо туда, наверх. Они ругались. А потом, думаю… – Ее руки стиснули весла так, что дерево затрещало. – Именно так мне Нульер и сказала. Что он не прыгал.

Над головой летали белые чайки. Небо посветлело – ясное, пустое и бледное. Скоро восход.

– Я знала, – подала голос Карис. – Знала без доказательств. Просто знала.

– И давно?

– Думаю, с тех пор как получила твое письмо. По-моему, отплыли достаточно.

Хаеки опустила весла. Щеки у нее были мокрые, она избегала смотреть на Карис. Лодка покачивалась на воде. Боаза за спиной у них казалась маленькой и темной.

– Когда его нашли, я винила тебя, – сказала она. – Куда проще было свалить все на тебя, на твой отъезд, чем на человека, который наверняка это сделал. Проще, чем думать, что я сама могла бы его спасти. Ненавидеть тебя было легко.

Карис ничего не сказала. Неподвижный воздух давил, и птичьи крики доносились словно издалека. Спустя минуту Хаеки опустила ладонь на край ложа Оборо.

– Достаточно, – согласилась она.

Они вложили Оборо в уши жемчужины и серебро в ладони, положили на грудь обернутые вуалью белые цветы. Карис произнесла положенные слова – она хорошо их помнила, – а Хаеки привязала грузила к лодыжкам и запястьям. Вдвоем они подняли брата над лодкой. Прежде чем отпустить тело в воду, Карис в последний раз вгляделась брату в лицо.

«Прости, – мысленно сказала она. – До свиданья, Оборо».

Солнце мазнуло по горизонту золотом, и они отпустили ношу.

Когда они вернулись на берег, Боаза уже проснулась. Несколько деревенских уже ждали, стоя вокруг Ане и хмурясь. Хаеки выпрыгнула из лодки прежде, чем та коснулась килем песка и двинулась вброд навстречу толпе. Карис осталась в лодке, чтобы вытянуть ее потом с мелководья самостоятельно.

Ане – впервые со времен Резни – удостоилась прямого обращения к ней Нульер. В то утро Бхатума побеседовала со жрицей и донесла конкретные факты. Во-первых, что она сочла Дайона Эску недостойным и его имя подлежит в Боазе забвению… больше его здесь не увидят. Во-вторых, что Карис Эска глашатай смерти, слуга ненавистных захватчиков, и подлежит изгнанию из деревни. Однако, по милости Вестницы, вреда ей причинять не следует. В-третьих, что Хаеки Маас благословенная морем, одна из Избранных Нульер, и на нее возложена важная задача, требующая помощи деревенских. Им надлежит следовать ее указаниям.

Карис вытащила лодку на песок, заволокла на берег и закрепила на месте. Никто ей не помогал – правоверный и пальцем не шевельнет, чтобы помочь отступнику. Вдали на берегу Хаеки препиралась с Ане. Жрица выглядела недовольной и все указывала на храм. В чем бы ни заключались их разногласия, вмешательство Карис, похоже, не требовалось. Она дошла до деревни и двинулась наверх, к ферме. Собирать ей было особо нечего: сумка да одежда, несколько ценных мелочей, деньги из тайничка. Еще рано. Она легко доберется до Мирессы к концу дня.

– Зря она рассказала им, что ты глашатай смерти, – сказал Ферайн.

– По-моему, куча слизи была подозрительно щедра.

– У нас разное понимание слова «щедрый». С тобой все в порядке?

Карис шла медленно. В кронах деревьев верещали воробьи, пахло мокрой травой.

– А с тобой?

– Ну, бывало и хуже. И славно, что мы оба до сих пор живы. Мне это видится сильным плюсом.

– Низковаты у тебя запросы.

– Стараюсь смотреть на вещи реально.

Карис добралась до ворот фермы. Несколько отцовских коз щипали сочную зелень сорняков вдоль забора. Она вошла и закрыла за собой ворота.

– Так ты Бхатума?

– Ты серьезно в это веришь?

– Нет.

– Хорошо. Потому что я не Бхатума.

– Значит, полукровка?

Ферайн застонал.

– Нульер явно не терпелось усыновить тебя. – Карис легко ступала по краю раскисшей тропы. – «Потомок Амбавара», так она сказала? Стало быть, родня Владыки Ночи… древнего Вестника Элудии, там еще украденная человеческая невеста упоминалась.

– Не надо было тебе эту легенду рассказывать.

– Я ее и так знала. – Она подошла к дому, отперла дверь на кухню и шагнула внутрь. – Во всяком случае, одну из версий.

– Да, того самого Амбавара, – проворчал в ответ Ферайн.

Он держался угрюмо, но Карис улавливала за этим что-то еще, ему было по-настоящему неуютно. Она сняла с полки сумку.

– Если не хочешь об этом говорить, то не надо.

– Это было бы нечестно по отношению к тебе. – Тень опустилась на разделочный стол, изогнувшись вдоль окна так, что профилем загораживала сад. Ферайн вздохнул. – Особенно в свете последних дней. Все в порядке, это всего лишь история. Итак, смотри, Амбавар похитил бабку моего деда по матери около трехсот лет назад. Это случилось вскоре после отделения Вареслии от Осиранской империи, когда Элудия еще оставалась столицей. Амбавар был одним из самых могущественных Бхатума того времени, он обеспечивал городу процветание, чем, разумеется, снискал народную любовь. К тому же Амбавар необычайно интересовался своими приверженцами. Под видом обычного человека он незамеченным бродил среди людей и, должно быть, именно так и встретил мою прародительницу. Согласно записям, на момент похищения ей было где-то пятнадцать, но после этого он держал ее у себя в течение ста тринадцати лет, прежде чем без каких-либо объяснений вернуть в Элудию. Все ее ближайшие родственники умерли, мир изменился – а она не постарела ни на день. И вернулась в город, где ее уже почитали как живую легенду: «смертное воплощение связи Элудии с божеством». – Он помолчал. – Согласно свидетельствам, пережитое лишило ее дара речи: после возвращения она не произнесла ни слова. Поэтому мне видится некая ирония в том, что Храм Возвышения тут же назначил ее Благословенной Собеседницей, но, с другой стороны, возможно, так им просто было удобнее. В то время жрецы Амбавара пользовались огромным влиянием, они фактически правили городом. Не заяви они права на нее, любой из ее уцелевших родичей мог бы оспорить господство Храма, объявив себя самой избранной Амбаваром семьей. – Он фыркнул. – Не говоря уже о том, что в уста девушки, которая никогда не говорит, можно вложить любые слова. Она была самой высокочтимой персоной в городе – и никому до нее не было дела. А потом, несколько месяцев спустя, выяснилось, что она беременна.

– Ох!

– Наводит на размышления, не правда ли? Храм впал в неистовство. Достаточно редко случалось, чтобы Вестник зачал ребенка, но чтобы сам Амбавар?! Неслыханно! Если девочка олицетворяла связь Элудии с божественным, то ее ребенок стал бы средоточием всех милостей: материальным доказательством благословения Амбавара. В Храме объявили, что младенец – Вестника, и провели бывшую невесту Бхатума по городу, чтобы все видели. Устроили из этого праздник. Но имелись две неувязочки. – Тень, лежащая на стене у окна, подняла два пальца. – Первая заключалась в том, что сам Амбавар молчал по этому поводу наглухо; Вестник не претендовал на ребенка и больше ни разу не вспомнил о девушке. Вторая заключалась в том, что сроки беременности не сходились. Дева родила через тринадцать месяцев после возвращения в город. К несчастью для Храма, простые люди умеют считать.

– Значит, это был не его сын?

– Ну, Храм пытался внушить народу, что божественная беременность протекает иначе. Некоторые верили. Но вероятнее всего, кто-то из святош, а то и не один, соблазнил одинокую, душевно покалеченную девушку и решил это скрыть. Вслух никто факт насилия и не оспаривал, даже родня похищенной. Пусть люди и не верили священникам по-настоящему, но все равно с готовностью приняли их версию. – Он пожал плечами. – Через год после этого Благословенная перерезала себе горло.

Эту деталь Карис знала из трактовки, прочитанной в библиотеке Сайкамитского института.

– Так вот почему тебе не нравится Амбавар?

– Отчасти да, полагаю. Это сложно. Он даровал милость моим предкам, и это… – Он остановился и покачал головой. – Не верю я, что мы в родстве, нет. Отец мой, однако, верит… подозреваю, на моей матери он женился именно поэтому. Чтобы стать чуть ближе к Истории. Во всяком случае, определенный политический капитал наша родословная в себе несет.

Карис сомневалась, доводилось ли ей слышать в голосе Ферайна такую горечь. Она прошла в кладовую и присела, чтобы достать до нижних полок.

– Гнусная это вещь – семья.

– Бывает и так, – с кухни долетел его голос. – Ты так и не ответила на мой вопрос.

Аккуратно составленные банки с заготовками нашлись там же, где она оставила их вчера. На миг Карис привиделось, как они бьются об пол, и послышалось, как отец кричит на нее, чтобы она «убрала свинарник».

– Ты много о чем спрашивал.

– С тобой все в порядке, Карис?

Тайник прятался за тремя кадушками с вялеными кальмарами; отодвигая их в сторону, она случайно задрала рукав рубашки. Шрам от Рассекателя времени теперь красовался ровно посередине запястья. Бледная отметина не изменила ни размера, ни формы – только расположение. Карис одернула рукав и поставила сундучок на пол.

– Будет в порядке, – ответила она. – Как только я отсюда уберусь.

Замок на сундучке, зачарованный на ее отца, теперь открылся и для нее. Последняя в роду. Внутри хранился небольшой запас кретов и грубой выделки украшений – серебро и жемчуг, скудные семейные реликвии. Тонкий браслет-цепочка с уродливой гематитовой вставкой. Почерневшее серебряное кольцо. В Мирессе металл можно сдать в скупку и, если повезет, выручить кретов тридцать. «Ну и наследство». И все же, уходя не с пустыми руками, она чувствовала себя лучше. Карис спрятала деньги за пояс, побросала украшения в сумку и вернулась на кухню.

– То, что ты видел здесь, когда отец, ну… – Кожа покрылась мурашками, во рту пересохло, а потом стало вообще трудно выговаривать слова. – Пожалуйста, давай ты обо всем забудешь. Мне бы хотелось оставить это в прошлом. Не мог бы ты забыть о том, что произошло? Я хочу перешагнуть через это и оставить позади… это уже не я.

Ферайн по-прежнему лежал на столе у окна, у ее тени был его профиль. Когда он заговорил, голос его прозвучал искренне и легко:

– Прости, так чем занимается твой отец? Память у меня просто ужас.

Облегчение накатило с внезапной силой. Спустя миг Карис тряхнула головой и выдавила улыбку. Затем в последний раз обвела взглядом кухню, задержавшись на старых знакомых предметах. Тесная, убогая хибара. Это место больше над ней не властно.

– Ничем, – сказала она.

Небо снаружи оставалось ясным и безоблачным. Карис закрыла дверь и повесила на плечо сумку. Соленый морской бриз развевал волосы. На душе полегчало. Назад, в Мирессу… но оттуда она двинется вперед: вперед через границу, в Вареслию, навстречу цели. Прохладным солнечным утром все казалось более возможным, более выполнимым. На развилке дороги за воротами рядом с телегой стояла Хаеки. Она подняла руку и помахала.

– Значит, Хаеки – Избранная, – сказал Ферайн. – Благословенная морем – так это у вас называется?

Карис зашагала по тропе.

– Я бы внимание Нульер благословением не назвала, но да.

– Поверить не могу, что кто-то из Бхатума уцелел в ходе Резни. – Внезапно тень рассмеялась. – Хотя в то, что ты послала к праху собственного Вестника, мне тоже никак не верится. Я думал, ты умрешь.

– Оно бы стоило даже этого.

– Для тебя – возможно. Но у меня нашлись бы кое-какие возражения.

– За ее визгом я бы их все равно не услышала. – Карис взглянула на него. – Не придавай особого значения тому, что она наговорила вчера вечером, ладно? Ей от тебя что-то нужно, и ради этого она выдумает что хочешь. Правдой оно от этого не сделается.

– Хм. – Веселость Ферайна угасла. – Спасибо, Карис.

Когда они подошли к крестьянской телеге, гудевшей и подрагивавшей от напряжения изношенных чар Бхатума, Хаеки скрестила руки на груди. Поза ее показалась Карис странно оборонительной, почти боевой: прямые ноги на ширине плеч, подбородок вздернут – словно приготовилась к ссоре.

– Ане тебя сильно достала?

Хаеки отмахнулась, мол, до жрицы ей нет никакого дела.

– И говорить не о чем. Ферму забирает Тион. Он заплатит, как только у него появятся средства, а уж я позабочусь, чтобы деньги дошли до тебя. Мне подумалось, такой вариант всех устроит.

– О! Я и не рассчитывала…

– Выручить удастся немного, да и нескоро. Но это по праву твое имущество.

Карис нахмурилась:

– Разве это имеет значение теперь, когда меня изгнали?

– Имеет, если так говорю я. – Уголки губ Хаеки на миг приподнялись. – Радоваться Боаза не обязана, но повинуется беспрекословно.

– Быстро же ты превращаешься в тирана.

– В смысле, «сводишь счеты»? – Она откинула прядь волос за плечо. – Честно говоря, Ане и остальные могут хоть песок жевать, мне все равно. У меня есть заботы поважнее.

– Например?

Хаеки вздернула подбородок еще выше.

– Нульер возложила на меня миссию, – изрекла она. – Моя Вестница приказывает – я подчиняюсь. Мне велено сопровождать тебя и защищать Сына Ночи, дабы обеспечить ему безопасное возвращение в тело в Элудии. В своей бесконечной милости Владычица соленых вод и морских ежей также не позволит убогими детям нечестивцев выследить тебя.

Карис поправила ремень сумки.

– Ну? – нетерпеливо буркнула Хаеки.

– А меня ты спрашивать собиралась или…

– Такова воля Нульер.

– Тебе даже разговаривать со мной не положено, Хаеки. Я же отступница.

– Уж я-то знаю, кто ты есть.

– Тогда ты понимаешь, какую угрозу я несу для твоей Вестницы.

– Она возложила на меня миссию, – повторила Хаеки, стиснув зубы. Вид у нее сделался очень решительный и… очень уязвимый. – Моя Вестница приказывает – я подчиняюсь. Или ты намерена во второй раз нарушить свое обещание мне, Эска?

Карис помолчала.

– Ты по-прежнему этого хочешь? – спросила она тише. – Даже теперь? Здесь у тебя какая-никакая, а жизнь. Влияние.

Хаеки сплюнула.

– Та еще жизнь, – фыркнула она.

– Теперь все знают, что ты благословенная морем…

– Если я не уеду из Боазы сегодня, я не уеду уже никогда, – перебила подруга. – Карис, я пятнадцать лет таращилась на эту дорогу. Конечно, я хочу. После того как ты сбежала, я каждую ночь лежала без сна и проклинала тебя за нарушенное обещание, потому что в одиночку у меня не хватило духу последовать за тобой. Знала, почему ты сбежала, и, хотя ничто не мешало мне поступить так же, все равно винила тебя. И мне до смерти надоело ощущение… – Она примолкла и мотнула головой. – Мы с Оборо здесь застряли. А теперь осталась только я.

Телега рокотала в тишине.

– Прости, – сказала Карис.

– Не говори так. Не мне.

Карис медленно кивнула.

– Нульер полагает, что способна помешать Новой милости найти меня? – уточнила она. – Остановить конструктов?

– Так она мне сказала.

Карис потерла лоб.

– Ну, полагаю, это будет нелишним.