Когда она вернулась, отца в доме не было. Карис стянула с себя промокшую одежду, пальто брата повесила у входной двери и поставила под ним таз. В тихой кухне равномерный перестук капель казался чересчур громким. Она взяла еще кое-что из вещей брата – шерстяную рубаху, грубые штаны, которые пришлось затянуть ремнем, – и вдруг почувствовала себя злодеем из детских сказок, подменышем, пришедшим захватить его жизнь. Крадущим его одежду, его постель, его место в доме, – тихоней-самозванцем, вознамерившимся подменить брата полностью.

Потом она занялась поминальной снедью, подсчитывая, чего и сколько принесли отцу, и навела порядок в кладовой. Это явно было нелишним. Там же, под нижней полкой, отыскался мешок со спутанными переметами: крючки заржавели, а леска сплелась в нераспутываемый клубок. Но под быстрыми, ловкими пальцами узлы расправлялись сами собой. Бесполезное старое умение, привычка и мышечная память. Карис обнаружила, что это занятие ее успокаивает.

Распутав и смотав леску наново, она убрала мешок на место и заперла кладовую. Отца все еще не было.

Не мешало прибраться и на кухне. Карис отмыла пол возле печи и вытерла с дальних полок застарелую пыль. В саду за окном раскачивались на ветру деревья и мрачно поблескивала длинная мокрая трава.

– Что случилось между тобой и Хаеки? – спросил Ферайн.

Карис, по локти в мыльной воде, сосредоточенно соскребала с кастрюли многолетний липкий налет.

– Ты о чем? – переспросила она.

– Ну, ты понимаешь, – прозвучало нарочито небрежно. – Когда она вела себя так, будто ты обидела ее чем-то, тогда, у храма.

– То есть вот как ты это понял?

– Так и было?

– Нет. Не совсем. – Она осмотрела дно кастрюли на свет. – Я нарушила обещание, которое мы дали друг другу еще детьми.

– И все?

– И все. В здешних краях держать слово – это… – Она подумала. – Основа всего, пожалуй. Я потеряла ее доверие, поэтому то, что она стала со мной общаться, уже говорит о многом. Особенно с учетом того, как это плохо отразится на ней в глазах остальной Боазы.

– Значит, вы дружили?

– Да.

– Твой отец не очень-то ее жалует.

Карис помедлила, затем продолжила отмывать посуду.

– Да, не жалует.

– Пятно пропустила. – Тень указала на черную отметину на боку кастрюли. – Все-таки я был неправ в отношении него.

– Мм?

– Просто заметил кое-что. Он много говорил, но за все это время он ни разу не спросил, как жила ты.

Карис промолчала, хмуро уставившись на стоячую воду в раковине, от скопившегося за много лет жира покрывшуюся маслянистой пленкой. День приближался к вечеру, свет угасал. Когда она снова посмотрела в окно, отец поднимался по тропинке, приближаясь к дому.

– Ну, за исключением того, расположена ли ты выходить за того безвольного тюфяка из храма, – добавил Ферайн. – Но, по-моему, это не считается. Так, Карис?

Она помотала головой и поставила кастрюлю сушиться.

– Прости. Задумалась о словах Хаеки. Так, теперь тихо, отец вернулся.

Тень стекла с разделочного стола на пол, где ей полагалось находиться. Когда дверь отворилась, Карис вытирала руки.

– Не думала, что ты так надолго, – сказала она с улыбкой. – Как там деревья?

С Дайона Эски капало, волосы прилипали к голове, а в бороде блестела вода. Он снял пальто и повесил его поверх сыновьего. Одежда внутри тоже промокла. У ног собралась лужа и медленно растекалась по полу. Он тоже улыбнулся в ответ.

– Ветер они выдержали неплохо, – поделился он. – Но всегда хватает другой работы.

– Давай я принесу полотенце. – Карис пересекла комнату и открыла комод с бельем.

– Козы опять сбежали. Надо будет поправить забор. И дверь в амбаре заклинило – дерево разбухло от влаги. Придется шкурить, когда просохнет. А у тебя как день прошел?

Карис достала полотенце и поспешила к отцу.

– Хорошо. В деревне было спокойно, я…

Он ударил ее по лицу.

От силы удара голова у Карис откинулась назад, а сама она покачнулась, ударившись о стол позади себя. В ушах зазвенело, полотенце выпало из рук. Тень у ее ног застыла.

– Врешь, – прорычал Дайон. – За дурака меня держишь?

Карис помотала головой, а он ударил ее снова, теперь в живот. Она согнулась пополам, задыхаясь. Ферайн выругался.

– Я был у Ане, – сказал Дайон Эска. – Знаешь, что она мне сказала? Что моя дочь и не думала постучаться к ней. Вместо этого, сказала она, моя дочь отправилась к Хаеки Маас. Так я тебя еще раз спрашиваю: за дурака меня держишь?

– Нет, – выдохнула Карис.

От третьего удара она рухнула на пол. Перед глазами поплыло. Она подняла взгляд – отец нависал над ней.

– Сбежала посередь ночи. – Он покачал головой, кривясь от презрения. – В точности как твоя мамаша. Ты хоть представляешь, что говорят люди? Представляешь, кем ты меня выставила?

– Мне жаль, – прохрипела она, чувствуя вкус крови на языке. Щека изнутри была поранена о зубы, на губах выступило горячее, красное, соленое.

– Да ну? И с чего бы мне верить хоть одному слову из твоих лживых уст?

– Оставь ее в покое, – прорычал Ферайн.

– Ну? – Отец презрительно пнул ее сапогом. – Сначала твоя мать, потом ты, теперь Оборо. Все вы готовы сбежать от меня при первой же возможности – как крысы с корабля. А я сам тут справляйся? А когда мне стукнет восемьдесят и я ослепну, кто обо мне позаботится? Об этом ты хоть подумала? Нет, не-е-ет, ты убегаешь ночью, а потом приползаешь назад, когда тебе вздумается. А теперь смотри, к чему ты меня вынудила!

Карис съежилась. Как будто ей снова двенадцать. Ничего не изменилось. «Пожалуйста, перестань. Пожалуйста, перестань». В тщетной попытке ее заслонить по плечу Карис метнулась тень, но в полумраке кухни отец ничего не заметил. Он схватил ее за предплечье и вздернул, поставив на ноги. От хватки ледяной жесткой ладони сделалось больно. Карис машинально подставила другую руку, прикрывая голову.

– Меня не проведешь, слышишь? – брызгал он слюной ей в лицо.

– Да, – шепнула она.

– Что «да»? – Он встряхнул ее.

– Да, слышу. Мне жаль.

– Уж ты пожалеешь, не сомневайся. Так пожалеешь, что…

В дверь оглушительно застучали. Карис вздрогнула, а отец замер как вкопанный. Взгляд его метнулся к двери, потом снова к дочери.

– Молчи! – велел он.

Карис кивнула. На миг он сжал пальцы крепче, глянул на нее угрожающе, затем отпустил. Она попятилась, зажимая ладонью пульсирующее от боли предплечье и дыша мелко и часто. Тень корчилась на полу перед ней.

Дайон подошел к двери, чуть приоткрыл ее, стараясь загородить проем, чтобы скрыть, что происходит внутри. Разглядев, кто за дверью, он набычился и грубо спросил:

– Чего надо?

Голос снаружи звучал прерывисто – понятно было, человек запыхался.

– Меня Ане прислала. Идемте скорей. Там Оборо… храм… что-то случилось с телом…

– Что?

– Ане сказала, срочно. Сказала, вы нужны там немедленно.

От ярости отец словно прибавил в росте.

– В каком смысле «что-то случилось с телом»?!

– Ане сказала, что вы нужны. Единая, мы прогневили Нульер, расплата грядет. Я – туда, вдруг смогу помочь.

– Нет, ты мне скажи… стой! Стой!

Судя по торопливым звукам шагов, посыльный уже возвращался в деревню. Дайон выругался и ожег Карис злобным взглядом. Она снова попятилась и наткнулась на стул.

– Потом продолжим, – проревел он. – Жди здесь.

С этими словами он сдернул с вешалки мокрое пальто и вышел под дождь, с грохотом захлопнув за собой дверь.

Карис словно приросла к полу. Сердце отчаянно колотилось, тело болело в местах, куда пришелся удар. Она поднесла руку ко рту. Завидев на пальцах кровь, Карис вздрогнула и тяжело осела на стул. Тень поднялась и зависла темной пленкой у нее перед лицом.

– Тише, тише, – уговаривал Ферайн. – Он ушел. Все будет в порядке.

Она покачала головой. Тень потянулась и погладила ее по щеке – странный, осторожный, ласковый жест. Карис, ничего не почувствовав, закрыла глаза.

– Теперь понятно, – пробормотал он. – Мне так жаль.

– Он знал.

– Что знал?

Она опять покачала головой. Комната шла кругами, несмотря на зажмуренные глаза, в ушах стоял хриплый гул. «Можно ведь одновременно и спрыгнуть, и чтобы тебя подтолкнули… Или просто толкнули».

– Все в порядке, – вновь зашептал Ферайн. – Нам здесь больше делать нечего. Надо идти в Мирессу, по пути где-нибудь переночуем. Вместе, ты и я.

Она потрогала губы. Ферайн все видел. Никто не должен был видеть. Это прошлые дела, она уже не ребенок, чтобы позволять отцу бить ее. Слишком перепугалась, даже не шевельнулась. Почему спустя столько лет ничего не изменилось?

Опять снаружи шаги, кто-то бежал. У Карис все сжалось внутри. Она подняла голову, но не успела встать, как дверь распахнулась.

Хаеки промокла насквозь, волосы ползли по плечам плетями. Красная от бега, она вцепилась в дверной косяк, переводя дыхание.

– Он будет в бешенстве, – пропыхтела она, отыскав Карис глазами.

В кухню ворвался ветер. Карис словно парализовало.

– Сколько раз я намекала Ане, да все без толку. – Хаеки шагнула за порог и протянула руку. – Давай, надо идти.

Карис во все глаза смотрела на Хаеки – та уже была не той, что была, стала старше, тверже, сильнее, черты лица ее изменились. Карис чувствовала, как растворяется скорлупа времени: ей четырнадцать, она стоит у Покаянного пруда рядом с Оборо, смотрит, как барахтается и тонет крыса. Брат сказал, это жертвоприношение, но раньше ничего такого при ней он не делал, и она стоит, сама не своя, просто стоит. И тут является Хаеки, кричит, кричит, пробегает мимо с сачком, орет на Оборо, вылавливает из воды обессиленного зверька, яростная, смелая, непобедимая, орет на брата, пока тот не начинает орать в ответ, и страшный ненавидящий свет не уходит из его глаз, а крыса дрожит в траве, и мир встает на свое место. В голове у Карис гудело, горло сдавило так, что не издать ни звука. Она попробовала сказать.

– Как ты… – Карис сглотнула. – Как ты догадалась?

Взгляд Хаеки смягчился, но голос остался прежним.

– Есть способы, – сказала она. – Я тебе расскажу, потом, а ты расскажешь про то, что живет у тебя в тени. Потом…

Карис смотрела на руку Хаеки, протянутую к ней.

– Я думала, ты против меня, – выдавила она, едва сумев сдержать дрожь в голосе.

– А ты еще глупее, чем кажешься. Давай помогу.

Карис вздрогнула, ухватилась за руку. Хаеки без всяких усилий поставила ее на ноги. Ладонь у нее была мозолистая и теплая, влажная от дождя.

– Надо было тебе до проводов у меня остаться, – проворчала она. – Я все просчитала, но ты же вечно норовишь упереться, во всем. Бери свое пальто, и двигаем.

Из дома Хаеки выходила, осторожничая: плечи напряжены, глаза обшаривают сумеречные поля и тропу, уходящую вниз, к деревне. Снова поднялся ветер и чуть разогнал облака над морем. В синих промоинах мерцали ранние звезды. Ферайн держался рядом с Карис, не трудясь прятаться. Она шла быстро, чтобы не отстать от Хаеки.

– Другим что скажешь?

– Ничего, – ответила Хаеки.

– Спрашивать будут.

– И что? Что они сделают? Отца твоего я не боюсь.

Старую тропу затопило, она вилась по кромке раскисших полей. В саду деревья стонали на ветру. Тело Карис отяжелело – ей так казалось, голова же, наоборот, сделалась слишком легкой. Она чувствовала, как наливаются синяки на местах ударов. В ушах глухо звенело. Каждую секунду она ждала, что вынырнет из дождя отец, чуть ли не наяву слышала, как он выкрикивает ее имя. Во рту стоял металлический привкус крови.

Карис не хотела думать об Оборо, но этот шепот – «он знал!» – преследовал ее. Теперь они направлялись по тропе к скалам, к Покаянному пруду.

– Хаеки?

– Наверху будет безопасней, – сказала бывшая подруга, не оглянувшись.

– Отец знал, что Оборо хочет покинуть Боазу?

Хаеки сбилась с шага и на миг странно замерла. Затем продолжила путь.

Вымощенная ракушками, рыбьими костями и кристаллами морской соли, старая тропа поблескивала серебром в лучах умирающего дневного света. Пока они поднимались, Карис трясло. Впереди изогнутым серповидным лезвием сиял край пруда. До Резни в Боазе бытовал обычай заковывать грешников в цепи и бросать их в воду, чтобы степень их раскаяния оценила Нульер: Вестница либо утаскивала осужденных вниз, в глубину, либо разрывала их узы. Приближаясь к пруду, Карис чувствовала на Завесе его притяжение, ощущала на вкус металлическое присутствие древнего ритуала. Звон в ушах не ослабевал, она путалась в собственных ногах. Мало того, жужжание становилось громче: резкий, вибрирующий гул.

– В чем дело? – встрепенулся Ферайн.

– Ничего, голова болит, – сказала она, силясь стряхнуть неприятное ощущение. – Не надо мне было так…

Она не договорила, потому что звук сделался резче, напоминая жужжание рассерженного насекомого. У Карис заныли зубы. Хаеки оглянулась посмотреть, почему остановилась подруга.

– Карис? – окликнула она.

Ошибки быть не могло – она этот звук знала. И он приближался.

– Прах! – выдохнула Карис и выпалила: – Конструкт. Здесь конструкт. Я его слышу.

– Ты о чем?

Это последовало за ней в Боазу. Ферайн говорил, что Новая милость способна заставить этих тварей выслеживать своих врагов. Святые натравили на нее конструкта.

– Есть в деревне зачарованный транспорт? – быстро спросил Ферайн. – Или хотя бы лошадь? Что-нибудь быстрое?

Карис зарылась пальцами в волосы.

– Нельзя, чтобы он пришел туда! Это же будет бойня.

– А лодки? Не могла бы ты…

– Море слишком штормит. – Сердце у нее колотилось. – Как же мне от него спрятаться?

– Прекрати разговаривать сама с собой и объясни, что происходит, – потребовала Хаеки.

Гул нарастал, кровь молотом билась в голову изнутри. Карис оглянулась на дорогу. Конструкта она пока не видела – сумеречный свет и дождь работали на него, но это ненадолго. Сквозь водяную мглу ей почудилось какое-то движение. Хаеки, раздосадованно фыркнув, схватила ее за запястье:

– Толком хотя бы скажи, как можно помочь!

– Тебе надо уходить, – с трудом выговорила Карис. – Быстро.

Ветер визжал в расщелине между скалами. Вот… сердце у нее сжалось. Ни светляков, ничего, но там, где от главной дороги тропа сворачивала к утесам, замаячила темная фигура. Извилистый серпантин длинным ногам идущего был нипочем. Лицо его оставалось пока в тени, но ярость читалась во всем теле – в развороте широких плеч, в стиснутых кулаках.

– Прах! – шепотом выругалась Хаеки.

Дайон Эска увидел их. Шагал он быстро, подкованные ботинки стремительно несли его по серебристой тропе. Хаеки стиснула руку Карис и потянула дальше, наверх, к пруду.

– Думала, снова сумеешь смыться? – орал отец.

Здесь, на вершине, разливала ночной аромат буйная растительность: травы по колено, белый птицемлечник и эвкалипт. Небо отражалось в широкой впадине водоема с черными стенами, как в темном зеркале. Поверхность воды оставалась сверхъестественно гладкой.

– Карис, нас зажмут в угол. – Ферайн метался туда-сюда по земле и настойчиво твердил: – Поворачивай назад. Если идти дальше, бежать будет некуда.

Хаеки с мрачно-сосредоточенным лицом продолжала топать вперед, пока не уперлась в пруд. Тогда она отпустила запястье Карис, морщась, стянула с себя пальто и подставила голые руки вихрям дождя и ветра.

И тут Завеса прогнулась.

– Помоги мне! – раздался из-под земли голос Оборо. Звук голоса был куда громче прежнего. Ветер засвистел с новой силой.

Ни отец, ни Хаеки не подали виду, что слышат призрака, только Ферайн выругался, и тень у ног Карис сделалась гуще. Чуя недоброе, она раздвинула Завесу. Здесь, на вершине, ткань мироздания лоснилась от силы, от буйства ярких звуков и красок.

Призрак Оборо парил от нее футах в десяти. Он сменил форму и теперь выглядел красным облаком, кишевшим гроздьями пристальных черных глаз. Свет вокруг него натянулся туго, словно выходец всасывал в себя окружающую реальность.

– Карис. – Глаза моргнули и затрепетали. – Теперь ты меня видишь?

– Он стал сильнее, – прошептала она. – Ферайн…

– Я не выдержу, – так же шепотом отозвалась тень.

– Не бросай меня снова. – Голос Оборо звучал жалобно – не как у взрослого мужчины, а как у одинокого мальчика. – Никто меня не понимал, только ты.

Расстояние между ними и отцом сокращалось. Лицо у старика пошло пятнами, ворот на груди был расстегнут, он буквально пылал гневом. Сапоги его грохотали по тропе, все ближе и ближе к Оборо. Хаеки опустила руку в воду у себя за спиной.

– Не далеко ли забрался, старый? – окликнула она его ясным и звонким голосом.

Дайон Эска сплюнул, но шаг не сбавил.

– Клюнул я на твое вранье, надо было догадаться, Маас.

У Карис пересохло во рту. Гудение конструкта становилось все громче, призрак Оборо колыхался и наливался красным, а отец… отец… Как хорошо она знала эту его гримасу – эту жесткую, холодную ярость, эту беспощадность зимнего моря. Таким она его и помнила.

Как от удара кремнем, гнев полыхнул и в ней.

– Оборо спрыгнул сам, папа? – спросила Карис.

Отец скривил губы и не ответил. Она слышала, как за спиной забурлила в пруду, словно вскипев, вода.

– Ты знал, что он собрался уйти. – Ее голос звенел натянутой струной. – Ты знал.

– Молчать! – рявкнул он.

– Мне так холодно, – пожаловался Оборо. – Мне некуда было деваться, а в пустоту я шагнуть не мог. Он всегда был рядом. Я не хотел быть, как он, Карис. Почему ты меня оставила? Почему не пускаешь? Это же не…

Отец прошел сквозь туманную дымку выходца. Лицо его на миг озарилось алым, и Оборо умолк. Дымка пошла рябью, сгустилась. Дайон Эска ничего не почувствовал, но теперь рой глаз не мигая уставился ему в спину.

– Мы идем домой, – прорычал отец. – И, Карис, если тебе еще когда-нибудь, хоть раз придет в голову…

Оборо рванулся вперед, закрутившись вокруг отца вихрем, и скрыл Дайона от ее глаз в красно-черном мареве. Она инстинктивно шагнула в их сторону, но Хаеки вскинула ладонь, ее не пуская. Дайон Эска резко остановился и хрипло, сдавленно всхлипнул.

– И что тогда? – грозно поинтересовалась Хаеки.

Он не ответил. Выходец подбирался к нему все ближе с бормотанием, похожим на то, с каким разгорается пламя: лава гортанных слов на пределе слышимости, слишком быстро, чтобы уловить смысл. От Завесы воздух вокруг них потемнел.

– Он пытается завладеть его телом, – внезапно сказал Ферайн. – Это то самое состязание, о котором Винола…

С громким треском, словно ломались все кости разом, красный туман впитался в тело ее отца и исчез. Дайон Эска застыл на месте, грудь не вздымалась, лицо оплыло. Из ушей и носа у него текла кровь.

– Что это было? – спросила Хаеки. В ее голове впервые за это время прозвучала тревога. – Эй, старый?

«Он мертв».

Ее отец мертв.

Карис догадалась, что пятится, только стукнувшись поясницей о загородку пруда. Дайон Эска склонил голову набок, лицо его не выражало ничего. Он смотрел на нее, но в глубине безжизненных глаз отца, там, где только что светилось что-то человеческое, зияла бездонная пустота. И эта бездна попыталась заговорить.

– Где… тепло? – губы едва его слушались. – Я думал… будет тепло.

– Единая! – выдохнул Ферайн.

Вид отцовского неживого тела, дергавшегося марионеткой на невидимых нитях, гипнотизировал. Жуткая, завораживающая картина… как отхлынула кровь у него со щек… эти мелкие, ищущие чего-то подергивания рук и ног… Непонятная сила только-только пробовала управлять ими. Вот он поднял ногу, перенес ее чуть вперед и снова поставил наземь. Похоже, движение это потребовало полной сосредоточенности и контроля. Голова Дайона свешивалась набок, словно независимая от тела.

Карис настолько отвлеклась на него, что едва не пропустила появление конструкта. Размытый вихрь желтых звезд, взметнувшийся приливной волной гул – и тварь выбралась на гребень холма. Она приближалась, как оползень. Карис едва успела крикнуть о его появлении, а чудовище их уже настигло.

Что было дальше – неясно. Карис видела, как запрокинула голову Хаеки: спина выгнута, кожа в сумерках отливает на горле бледной голубизной… И вот тут между ними встрял Ферайн. А мгновение спустя из пруда вздыбилась какая-то давящая сила. Высокую траву на земле приплющило, головки цветов посрывало со стеблей. И конструкта, и труп Дайона смело вниз по склону. У Карис подогнулись колени, накатила жуткая слабость.

«Что это было?»

– Так эта блестящая штука и есть твой конструкт? – просипела Хаеки. Она привалилась к ограде у водоема, согнувшись пополам и держась за грудь. – Не нравится он мне.

Чудище намного превосходило габаритами тех, с кем Карис столкнулась в Святилище. Завеса вокруг него обуглилась и покосилась, а сам воздух пошел пузырями. Привкус его присутствия ощущался на основании языка – сладковатый, приторный и с гнильцой. Свечение дрогнуло, тварь собралась и снова двинулась к ним, на этот раз осторожно.

– Что будем делать, Карис? – тревожно спросила Хаеки.

Гул в ушах мешал даже думать толком. Карис посмотрела на край утеса. Ферайн догадался, что у нее на уме: тень стремительно развернулась, встав между ней и прыжком с обрыва. Как будто это что-то изменит.

– Не смей, – яростно прошипел он. – Только не это. Не заставляй меня видеть, как ты…

– Конструкта не остановишь, – прошептала она.

– Один раз ты от них спаслась, получится и сегодня. Мы сюда не сдаваться пришли.

Карис стиснула зубы и вновь повернулась к твари. Даже если она спрыгнет прямо сейчас, Хаеки это вряд ли поможет – конструкт слишком близко. Их загнали в угол, как и предполагал Ферайн. Дыхание сделалось рваным. Это все она виновата – она приманила сюда конструкта, за ней он притащился в Боазу. Не надо было возвращаться. Но если эта мерзость – порождение эфиритских чар, то она, сотворенный эфиритом глашатай смерти, способна ему противостоять. Она за эту власть душу продала. Так давай, прах раздери, пользуйся ею!

Карис с рыком вспорола реальность и ринулась в пучину Завесы.

Мир вокруг помрачился. Склон холма канул в серый туман, и все чувства растворились в бешеной чародейской мощи. Карис нырнула глубже, ввинчиваясь штопором в хаос. Конструкт пылал потусторонним огнем, Покаянный пруд ревел от боли, как зверь. Силы помельче вились вокруг отцовского тела – покрасневшего и израненного – и над Хаеки, которую окутывала зыбкая пелена святого огня. Когда Карис вдохнула, было такое ощущение, будто легкие вот-вот вспыхнут.

Конструкт снова выбрался на гребень. На этот раз Карис видела тварь насквозь, словно перед ней на секционном столе лежало вскрытое тело. В ядре его помещался тугой узел чар, паутина связок, и глашатай чувствовала их назначение, понимала, каким образом чья-то непостижимая воля связала все воедино, расплавила, прижгла и отлила в новую форму.

И стоило ей ощутить эти силовые связующие нити, как она потянулась к ним своей волей и подцепила их. Тело Карис горело, с мозга словно оболочку сдирали, но дочь Боазы, воспитанная морем и пойманная в его сети, умела распутывать узлы. Связки ослабли, и, дернув изо всех сил, она разодрала тварь на части.

Завеса взорвалась. Зрение стерлось. Остался лишь жгучий, жутчайший холод во всем ее теле. Потрясенная настолько, что не было уже сил ни бояться, ни думать, она зависла в море ревущего света. И ни отойти, ни вернуться – ткань Завесы исчезла, а вместе с нею и всякое подобие порядка или какой-то системы. Сквозь нее хлестал чистый хаос. Она чувствовала, как ускользает сознание. Не имея ничего, за что можно ухватиться, она падала все глубже, все дальше от себя самой.

– Карис! – крикнул Ферайн.

Среди бури она различала угасающие желтые блестки разлагающегося конструкта. Даже распадаясь, он продолжал движение; его тело растянулось, чтобы накрыть ее. Отрезанная от мира, она наблюдала, как он надвигается.

Вдруг между ними возникла еще более темная тень. Высокая фигура в багровом мареве. Человек стоял лицом к ней. Видно было не очень, но ей показалось, что он улыбается.

– Прости, – произнес Оборо.

Тело отца оттолкнуло Карис назад, и конструкт поглотил его. Сила перебросила ее через ограду пруда. Уже коснувшись его поверхности, она увидела, как тварь расцвела алым. Затем вода сомкнулась над ней, чьи-то холодные руки ухватили ее и потянули вниз.