Карис сидела в одиночестве в самом темном углу гостиничного бара и таращилась на остатки эля. На столе перед ней лежало письмо. Плотно сложенное, но чернила проступали сквозь дешевую бумагу, и она все равно видела написанное. Аккуратный, отточенный, безликий почерк. Руки и ноги отяжелели. Двигаться не хотелось.

– Я сочувствую, – произнес Ферайн.

Разве она не должна остро ощущать грусть? Разве она не должна остро ощущать… что? Последний раз она видела Оборо, когда ей было пятнадцать. Сейчас ему тридцать один. Был тридцать один. Неизвестно, узнала бы она брата, столкнись с ним на улице, – почему-то она вообще не могла вспомнить его лицо, и от осознания этого ее обдало холодом. Голос – да, и походку, но не лицо. В ее памяти зияла пустота с контурами брата.

– Невелика потеря, – сказала она.

– Кто он был? Родственник?

Карис допила остатки и пожала плечами. Разговаривать не хотелось. После Чарпочты она вернулась в «Ораго» и заказала в баре самое дешевое пойло – мутный ячменный эль с привкусом дрожжей. Обычно она столько не пила, но сейчас это казалось правильным. Словно ей полагалось сделать хоть что-то, даже если это не имело значения и она ничего не чувствовала. Некий жест, чтобы подчеркнуть этот момент. Необходимая формальность.

– Где гарантии, что письмо не фальшивое? – тихо спросил Ферайн. – Не уловка Новой милости, чтобы выманить тебя?

Она покачала головой.

– Понимаю, это кажется маловероятным, но если они подделали…

– Я знаю, от кого оно, – бросила она.

Клерк за соседним столиком хмуро оглянулся на нее, явно недоумевая, почему она бормочет себе под нос. Карис пожала плечами. «Оставьте меня в покое. Оставьте меня в покое все». На стене по левую руку висела в рамке газета десятилетней давности – официальное извещение о суде над убийцей, жертвой которого стала маленькая вареслийская девочка, дело было в Мирессе. Бумага пожелтела и завернулась по краям.

– Письмо отправлено в прошлое воскресенье. – Ферайн помолчал. – В принципе, ты еще успеваешь. Насколько далеко…

– Я не собираюсь на проводы.

Длинная пауза. Карис бросила взгляд в сторону бара. Взять еще порцию? И наверное, чего-то покрепче. Ведь так люди и поступают, да? Топят горе в вине. Вот только она-то не горюет. Не так чтобы очень. Она обвела пальцем край пустого стакана.

– Мой брат, – прошептала она. – Оборо приходился мне старшим братом. Мы не виделись четырнадцать лет, так что на проводы я не пойду. Бессмысленно.

– Бессмысленно?

Она снова пожала плечами. Нет, не «бессмысленно», конечно. Но это звучало лучше, чем «не стоит напрягаться». И потом, вернуться в Боазу спустя все эти годы? Они даже не поймут, что она глашатай смерти. А если догадаются… ну, тогда будет плохо.

– Думаю, тебе стоит пойти, – посоветовал Ферайн. – Даже если вы с ним были далеки. Хотя бы попрощаться.

Внутри поднялось нечто добела раскаленное и уродливое. Карис зажмурилась. Если она сейчас заговорит, даже просто откроет рот, то сорвется в истерику, а она не могла себе этого позволить. В голове ощущалась странная легкость: алкоголь делал свое дело.

– Простите, кас?

Новый голос, робкий. Карис поморщилась и подняла взгляд. Перед ее столиком стоял тот кудрявый тип. Кожа цвета жженого сахара, густые брови, на лице любопытство.

– У вас что-то случилось? – спросил он. – Вы, похоже, расстроены.

Нульер помоги, это выше ее сил! Карис взяла со стола письмо и встала, резко скрипнув отодвигаемым стулом. Прочие посетители бара оглянулись.

– Извините, – удивился мужчина. – Не хотел вас беспокоить, но ваше лицо показалось мне знакомым. Вы в суде не работали?

– Нет.

Она прошла мимо него.

– Кас?..

Карис быстро пересекла зал и вышла из гостиницы черед парадный вход. Кипевшая кровь билась о стенки черепа, в ушах звенело. «Оставьте меня в покое!» Зябкий уличный воздух обжигал горло. Она не сбавляла шага.

– Кто это был? – спросила плывущая за ней тень. – Карис?

Последняя ниточка терпения лопнула.

– Прекрати со мной разговаривать, твою мать! – прорычала она.

Опешивший Ферайн отпрянул. Хриплый от гнева голос прозвучал слишком громко, но Карис было плевать – плевать, что о ней подумают в этом жалком городишке, плевать на чувства Ферайна, плевать на проводы. Письмо мялось в кулаке, на одежду сыпалась морось.

Ноги несли ее наугад. Тень помалкивала.

Карис шагала в никуда, да и некуда здесь было идти. По старому мосту она попала в Южный квартал, затем двинулась по тропинке вдоль канала. В это время года река Корасис сочилась мимо Мирессы тонкой, унылой струйкой; только через несколько месяцев ежегодное зимнее половодье омоет дочиста стены и унесет к морю скопившуюся за год грязь. Вдоль берегов пересохшего русла скапливался мусор, забивая неочищенные стоки, там же виднелись грязные алтарики Сваска. Непостоянный, требовательный Вестник, вечно ревнивый и гневливый. Люди до сих пор ему поклонялись. Количество подношений было меньше, чем помнила Карис, но все же было: горки из речных камешков и узловатых скользких водорослей, бусы из нанизанных на шелковую нить скорлупок от яиц пеночки-камышовки.

Она вспомнила, как по приезде сюда в первый раз увидела разбросанные по глади реки отражения голубоватых уличных фонарей и прижатых друг к другу зданий, высившихся у нее над головой. Всего-то сорок миль от дома, но тогда город показался ей совершенно иным миром. Теперь же он выглядел таким крохотным.

Впереди на дне канала с воплями дралась кучка облепленных грязью детей. Карис замедлила шаг, чтобы посмотреть на драчунов. Вокруг, прижав уши, металась с рычанием и лаем тощая собачонка. Один из мальчишек запустил в нее камнем. Шавка отскочила, но гавкать не перестала.

Забавно. Не сбеги она в Мирессу, не стала бы глашатаем смерти. Никакого Сабастера, никакого контракта. Внизу один из мальчишек постарше толкнул девчонку, но тут же получил от нее коленом в живот. С другой стороны, она все еще жива. Чего, по-видимому, нельзя сказать об Оборо.

Как он умер?

Один из чумазых оборванцев заметил, что Карис наблюдает за ними, и грязно выругался. Она отмахнулась от него и продолжила путь по краю русла. Гнев перегорел, а мир вокруг потускнел. Пальто она оставила в «Ораго», еще уходя на Чарпочту, и теперь обнаженные руки пощипывало от холода.

И всего-то надо было дописать в письме лишь одну фразу. Объяснить коротенько, болел ли он, или, например, утонул, или… в общем, что-то такое. Умолчание выглядело намеренным: ну что стоило упомянуть причину смерти, особенно учитывая расходы на отправку письма Чарпочтой? Отсутствие информации казалось зловещим и не давало покоя.

Дома по мере приближения к окраине становились беднее и ниже, зато алтари Сваска попадались все чаще. Там, где русло раздваивалось, местные воздвигли утлый памятник Вестнику – статую человека с бочкообразной грудью, запрокинувшего в ликовании голову к небу и раскинувшего взыскующе руки. Монумент отмечал место гибели Сваска: во время Резни двое эфиритов загнали Бхатума в угол и утопили его в собственной же реке. Затем вынули из воды, расчленили труп, словно хотели разделить трофей поровну, и забрали разрубленные пополам останки к себе во владения. Такой была судьба большинства более слабых Вестников: не столько они гибли в бою, сколько умирали казненными.

В тот единственный раз, когда Карис вызвали во владения Сабастера, она видела его коллекцию трупов. Возможно, среди них был и Сваск, но ручаться она бы не стала – слишком была напугана, чтобы приглядываться. Однако самого большого и самого ужасного Вестника среди трофеев эфирита она запомнила. Огромное тело Бхатума было раздуто чарами, так что вычленить среди распухших мышц, костей и сухожилий конечности не представлялось возможным. Но лицо его Сабастер оставил нетронутым – мужественное и красивое, с маслянисто лоснившейся бронзовой кожей и мертвыми глазами цвета лунного света. Карис не знала, кем был тот Вестник, но его лицо преследовало ее до сих пор в кошмарах.

Ни одна тварь, ни одно живое существо не могло восстановиться из такого состояния. К добру ли, к худу ли, но мертвые Бхатума не возвращались.

Карис замедлила шаг и остановилась. Она добралась до границы Мирессы. День клонился к вечеру, и на поросшие кустарником холмы впереди уже пала тень. Если идти по этой дороге всю ночь, то в конце концов попадешь в Боазу.

Как он умер?

В налетевшем порыве холодного ветра ей почудился слабый привкус морской соли. Наверное, это просто воображение. Грудь Карис разъедало изнутри какое-то жгучее, ноющее чувство – не ощущение горя, а нечто более тихое и тяжелое.

Когда ей было десять, Оборо однажды вышел из себя и ударил ее. На повороте над лодочной станцией. Один-единственный раз. Кулак двенадцатилетнего паренька впечатался Карис в челюсть, и она отлетела назад. Не так уж было и больно, но он хотел причинить ей боль – она видела это в его глазах. До этого случая она ни разу не замечала у брата проявлений жестокости, и прошли годы, прежде чем она поняла, что в ней это тоже есть. Но едва его рука оторвалась от ее лица, как он побледнел до синевы и принялся извиняться, а потом разревелся. Прежде Оборо никогда не плакал. Она сидела рядом с ним на утесе, продуваемом всеми ветрами, он рыдал в голос, и никому из них не нужно было говорить ничего.

Тогда она любила его.

– Что мне сказать Виноле? – спросила она.

Короткая пауза. Когда Ферайн заговорил, голос его звучал подчеркнуто нейтрально – не понять, злится он, обижен или же безразличен.

– Правду, – ответил он.

– А что, если она попросится со мной?

– А ты хочешь, чтобы она поехала?

Плохая идея. Карис помотала головой:

– Нет, это было бы… нет.

– Тогда так ей и скажи.

– Как думаешь, она уедет? Сбежит домой в Сайкамит?

– Нет.

– Слишком увлечена исследованиями?

Ферайн продолжил тем же нейтральным тоном:

– Она многим рисковала, чтобы оказаться здесь. Чтобы помочь нам.

– Ты сердишься?

– С чего бы?

– Откуда мне знать, о чем ты думаешь.

– Я не сержусь. – Тень вздохнула. – Я… расстроен. Это не важно.

– Из-за меня?

– Карис, ты дрожишь. Пожалуйста, возвращайся в гостиницу.

Было не так уж и холодно. Но Ферайн казался усталым, поэтому она просто кивнула и повернула обратно. Загорались уличные фонари, мерцая бледной стеклянистой голубизной, почти такого же оттенка, как и святой огонь.

К тому времени, как Карис добралась до гостиницы, все чинуши уже ушли, их место заняла вечерняя публика. Люди пели, перед зданием висел туманом осковый дым. В переулке напротив бокового входа в «Ораго» сидела нищенка, босая девочка-подросток с изможденным лицом. В миске у нее лежало несколько монет. Когда Карис прошла мимо нее, она даже не подняла глаз.

Винола сидела в номере на краю кровати. Едва Карис открыла дверь, торайгианка вскочила.

– Что случилось? – В распахнутых карих глазах плескалась тревога. – Вы сказали, что собираетесь на Чарпочту, но это было…

Карис достала из кармана письмо, разгладила его, пересекла номер и вручила листок Виноле. Взгляд ученой скользнул по строчкам, и лицо у нее вытянулось.

– Мой старший брат, – пояснила Карис. – Ферайн считает, что мне надо ехать.

Винола подняла голову.

– Конечно. Мне так жаль.

Печаль в ее глазах заставила Карис смутиться.

– Мы не общались много лет. Просто это очень неожиданно, вот и все. И некстати.

– Я понимаю. Ехать далеко?

– До деревни отсюда примерно день пути, но я не останусь там надолго. – Карис потерла шею. – Подождете меня в Мирессе, пока я не вернусь?

Ученая серьезно кивнула:

– Как вам будет удобно.

Карис отвернулась, отчаянно желая, чтобы Винола перестала на нее так смотреть. Ну хотя бы в Боазу с ней не просилась – хватит того, что там будет Ферайн. Она не могла позволить себе слишком глубоко задумываться об этом моменте. Карис подошла к туалетному столику и взяла коробку с пирожными, переданную Виноле утром.

– Спасибо, – сказала она. – Спасибо. Я сейчас…

С виду девочке в переулке было не больше пятнадцати. Она дремала, свесив голову на грудь. Короткие волосы свалялись, костяшки пальцев потрескались над старыми шрамами. Карис сунула руку за пояс, вытащила горсть шестериков, присела и бросила их в миску для подаяний.

От тихого стука монет девчонка вздрогнула и проснулась.

– Храни тебя Единая, и да благословят тебя ее Вестники, – машинально пробормотала она.

– Это вряд ли. – Карис протянула ей коробку с пирожными. – Я с врагом заодно. На.

Девчонка стрельнула глазами по улице, затем снова подняла взгляд на Карис.

– Что?

– Держи. Это тебе.

Нищенка неуверенно и с опаской взяла коробку. Подняла крышку, и глаза у нее округлились.

– Что… почему ты мне это даешь?

Карис поднялась, пожала плечами и повернулась к «Ораго».

– Я уже не могу, – сказала она.