Искусственное озеро Берриесса, раскинувшееся в живописных долинах округа Напа, было памятником человеческому стремлению подчинить себе природу. Образованное плотиной Монтичелло, оно заполняло извилистые ущелья глубокими, безмятежными водами, отражающими бескрайнее калифорнийское небо. В конце шестидесятых годов это место стало настоящей меккой для жителей Северной Калифорнии, ищущих спасения от городской суеты, смога и тревожных газетных заголовков. Здесь, среди пологих холмов, поросших сухой золотистой травой и раскидистыми дубами, время, казалось, замедляло свой бег.

Двадцать седьмое сентября тысяча девятьсот шестьдесят девятого года выдалось на редкость теплым и ясным. Осень уже вступила в свои календарные права, но калифорнийское солнце все еще щедро делилось летним жаром. Это была суббота, день, созданный для абсолютного, ничем не омраченного умиротворения.

Около четырех часов пополудни изящный спортивный автомобиль с плавными, аэродинамическими обводами плавно съехал на обочину извилистой трассы Ноксвилл-Роуд. Это был белый Volkswagen Karmann Ghia — машина, символизирующая молодость, стиль и свободу. Хромированные детали блестели на солнце, а светлый кузов контрастировал с выжженной зеленью обочины. Автомобиль замер на небольшой возвышенности, откуда открывался потрясающий вид на водную гладь.

Из машины вышли двое. Двадцатилетний Брайан Хартнелл и двадцатидвухлетняя Сесилия Шепард.

Они были студентами Тихоокеанского колледжа Униона, учебного заведения, принадлежащего Церкви адвентистов седьмого дня. Брайан, высокий, крепко сложенный молодой человек, изучал социологию и право. Он был рассудительным, спокойным и уверенным в себе юношей, чья жизнь была расписана на годы вперед. Сесилия, хрупкая, светловолосая девушка с мягкой улыбкой, обладала тонкой душевной организацией и любовью к искусству. Между ними не было бурного романа в привычном понимании эпохи сексуальной революции; их связывала глубокая, светлая дружба, основанная на общих ценностях, долгих разговорах и взаимном уважении.

Оставив белый Karmann Ghia на дороге, они начали спускаться по склону холма к воде. Дорога петляла среди деревьев и кустарников, уводя их все дальше от асфальта, от случайных прохожих и шума редких двигателей. Они прошли около пятисот ярдов вниз, пока не оказались на небольшом, изолированном полуострове, выдающемся в озеро. Это место, известное как Твин-Оук-Ридж, было скрыто от посторонних глаз складками рельефа.

Брайан расстелил на сухой, жесткой траве большое пледовое покрывало, всего в нескольких футах от воды. Они сели, наслаждаясь тишиной, которую нарушал лишь тихий шелест ветра в листве дубов и мерный плеск мелких волн, бьющихся о каменистый берег.

Наступило время, которое фотографы называют «золотым часом». Стрелки часов неумолимо приближались к половине седьмого вечера (18:30). Солнце начало медленно опускаться за западные хребты долины Напа. Его лучи потеряли свою дневную агрессивность, став мягкими, медовыми. Они заливали полуостров теплым светом, окрашивая стволы деревьев в багровые тона и превращая поверхность озера Берриесса в гигантское зеркало из расплавленного золота.

Идиллия была абсолютной.

Брайан и Сесилия тихо разговаривали. Они обсуждали учебу, планы на будущее, философию и книги. Они смеялись, и их смех растворялся в необъятном пространстве озера. В этой картине не было ни единого изъяна. Она была воплощением американской мечты о безопасной, счастливой юности. В сотне миль отсюда, в Сан-Франциско и Вальехо, люди запирали двери на засовы, страшась невидимого фантома, именующего себя Зодиаком. Но здесь, на залитом солнцем берегу, страх казался чем-то ирреальным. Диким анахронизмом. Инородным элементом.

Эволюция наделила человека тончайшим, интуитивным механизмом выживания — способностью чувствовать чужой взгляд. Этот рудиментарный инстинкт, доставшийся нам от далеких предков, которые были не только охотниками, но и добычей, срабатывает безотказно, даже когда логика утверждает обратное.

Сесилия, увлеченная разговором с Брайаном, внезапно замолчала.

Ее взгляд, до этого прикованный к лицу собеседника, скользнул поверх его плеча, туда, где склон холма поднимался к дороге. На периферии зрения что-то изменилось. Геометрия пейзажа, состоявшая из неподвижных стволов и ветвей, дала сбой.

Девушка прищурилась, всматриваясь в вечерние тени, ложащиеся под деревьями. Примерно в сотне ярдов от них, среди редкого кустарника, появилось движение.

— Брайан... — тихо произнесла Сесилия, и в ее голосе впервые за этот вечер прозвучала едва уловимая, вибрирующая нота тревоги. — Там кто-то есть.

Брайан, сидевший к склону спиной, лениво обернулся. В свои двадцать лет, будучи крепким парнем с рациональным складом ума, он не был склонен к паранойе. Он посмотрел в указанном направлении.

Да, там действительно был человек. Мужская фигура, одетая в темную одежду, стояла у подножия раскидистого дуба. Мужчина находился на почтительном расстоянии, но его поза была странной. Он не шел по тропинке, как обычный турист. Он не нес удочек или корзинки для пикника. Он просто стоял и смотрел на них.

— Наверное, просто отдыхающий, — пожал плечами Брайан, отворачиваясь. В его картине мира присутствие другого человека в общественном парке не являлось поводом для паники. — Места здесь всем хватит.

Он попытался возобновить прерванный разговор, но внимание Сесилии было безвозвратно потеряно. Инстинкт, однажды проснувшись, уже не желал засыпать. Девушка продолжала наблюдать за незнакомцем.

Фигура пришла в движение. Но мужчина не направился к воде или в сторону другой бухты. Сделав несколько шагов, он вдруг резко шагнул за широкий ствол дуба, словно пытаясь скрыться из виду.

Это действие — намеренная попытка спрятаться — разрушило последние остатки иллюзии безопасности. Туристы не прячутся за деревьями. За деревьями прячутся те, кто ведет охоту.

— Он спрятался, — прошептала Сесилия, и теперь ее голос дрожал по-настоящему. Физиология страха начала свою неумолимую работу: пульс участился, зрачки слегка расширились, пытаясь уловить больше деталей в сгущающихся сумерках.

— Кто? — Брайан снова обернулся, на этот раз нахмурившись. — Тот мужчина. Он зашел за дерево.

Они сидели в тишине несколько долгих, мучительных секунд. Озеро продолжало мирно плескаться у их ног. Солнце опустилось еще ниже, и тени от дубов стали длинными, похожими на черные, скрюченные пальцы, тянущиеся к их покрывалу.

Пространство полуострова, которое еще десять минут назад казалось им уютным убежищем, внезапно превратилось в ловушку. С трех сторон их окружала глубокая вода озера Берриесса. С четвертой, на единственном пути к спасительному асфальту и белому Karmann Ghia, находился склон холма. И на этом склоне стоял кто-то чужой.

Внезапно фигура снова появилась. Мужчина вышел из-за дуба.

Но теперь в нем что-то изменилось. С такого расстояния в неверном свете заходящего солнца было трудно разобрать детали, но его силуэт казался более массивным, неестественным.

Он начал спускаться по склону.

Шаг за шагом. Неторопливо. С тяжелой, неотвратимой грацией хищника, который знает, что его добыча загнана в угол и никуда не денется. Он не бежал. Он не крался. В его походке читалась леденящая кровь уверенность.

Саспенс этого момента заключался в его невыносимой медлительности. Человеку нужно время, чтобы преодолеть сотню ярдов по пересеченной местности. И каждую секунду этого времени мозг жертв отчаянно пытался найти рациональное объяснение происходящему.

— Может, это егерь? — предположил Брайан. Голос молодого человека уже не звучал так уверенно. Он приподнялся, готовясь встать. Защитный механизм психики продолжал цепляться за логику нормального мира. Егерь. Инспектор по охране парка. Заблудившийся охотник. Кто угодно, только не материализовавшийся из газетных строк кошмар.

Но Сесилия не могла отвести взгляд от приближающегося силуэта. Расстояние сокращалось. Пятьдесят ярдов. Сорок.

Мужчина на мгновение исчез в небольшой ложбине, скрытой высокой сухой травой. Тишина стала звенящей. Брайан встал в полный рост, инстинктивно заслоняя собой девушку.

Когда фигура вынырнула из ложбины, до нее оставалось не более двадцати ярдов. Лучи заходящего солнца ударили незнакомцу прямо в грудь, высветив каждую деталь его облика с тошнотворной, кинематографической четкостью.

Сесилия Шепард ахнула, и этот звук застрял у нее в горле, превратившись в беззвучный, задушенный хрип. Ее пальцы вцепились в край пледа так сильно, что костяшки побелели. Паралич воли, тот самый древний рефлекс «замри», полностью овладел ее телом.

То, что она увидела, не поддавалось никакому рациональному осмыслению. Это было настолько чудовищно и сюрреалистично, что мозг отказывался верить глазам. В нормальном мире, на залитом солнцем берегу калифорнийского озера, среди щебетания птиц и запаха теплой хвои, таких вещей просто не существовало.

Приближающийся человек был одет в черный, мешковатый костюм. Но не это было главным.

На его голове был надет массивный, сшитый вручную капюшон палача.

Капюшон был прямоугольной формы, с плоским верхом, и спускался до самой груди, полностью скрывая голову, шею и плечи. Он был сделан из плотной черной ткани. В нем не было никаких черт человеческого лица — ни рта, ни носа. Только два ровных, аккуратно вырезанных отверстия для глаз.

Но даже сквозь эти отверстия нельзя было увидеть человеческий взгляд. Под тканью капюшона, закрывая прорези, были надеты темные солнцезащитные очки с клиповым креплением. Вместо глаз на Брайана и Сесилию смотрели две слепые, черные стеклянные пустоты.

Контраст между безмятежным пейзажем и этой гротескной, театральной маккабрической фигурой был невыносим. Это было похоже на сцену из средневекового кошмара, грубо вклеенную в фотографию из глянцевого журнала о туризме.

Но и это было не все.

На груди черного капюшона, ровно по центру, белой краской был нанесен огромный, идеально ровный символ: круг, перечеркнутый крестом. Размером не менее трех дюймов в диаметре. Тот самый знак, который полтора месяца назад красовался на первых полосах всех газет Калифорнии. Знак, который видел каждый житель штата, дрожа от страха за утренним кофе.

Печать Зодиака.

Сюрреализм происходящего достиг своего абсолюта. Монстр, который до этого существовал лишь в виде синих чернил на газетной бумаге, в виде неразборчивых шифров и телефонных звонков в ночи, обрел плоть. Он вышел из невидимого, абстрактного мира медийного террора в физическую реальность. И он сконструировал свой внешний вид так, чтобы само его появление наносило жертвам сокрушительный психологический удар еще до того, как будет применено физическое насилие.

В его левой руке был зажат полуавтоматический пистолет, ствол которого тускло блеснул в лучах уходящего солнца. Из-за пояса черных брюк, на правом бедре, торчала деревянная рукоять массивного ножа в кожаных ножнах. С левой стороны на поясе висели несколько мотков белой пластиковой веревки.

Он был экипирован для экзекуции. И он продумал каждую деталь своего жуткого костюма.

Человек в капюшоне палача сделал последние несколько шагов и остановился в пятнадцати футах от расстеленного на траве пледа. Золотой свет заката освещал его со спины, отбрасывая длинную, уродливую тень, которая накрыла собой Брайана и Сесилию.

Идиллия озера Берриесса умерла. Ветер перестал шуметь в листве, птицы замолкли, и даже плеск воды, казалось, стих, подчиняясь присутствию абсолютного, безжалостного зла. Время остановилось.

Из-под черной ткани, из-за темных, непроницаемых стекол очков, на застывших от ужаса студентов смотрел человек, который пришел забрать их жизни ради своего вымышленного рая. Он стоял молча, наслаждаясь производимым эффектом, позволяя яду первобытного страха проникнуть в каждую клетку их тел. Спектакль начался, и декорации были идеальными.