Публикация манифеста маньяка и последующая разгадка шифра Z408 супругами Харден повергли общество в состояние первобытного шока. Но в кабинетах полицейского управления Вальехо и Департамента полиции Сан-Франциско царила совершенно иная атмосфера. Там эмоции уступили место холодному, прагматичному расчету. Следователи, столкнувшись с беспрецедентным медийным террором, начали выстраивать свою линию защиты. Они поняли главное: их противник жаждет диалога. Он хочет быть в центре внимания, он питается страхом и зависим от газетных заголовков.

В криминалистике существует негласное правило при работе с серийными преступниками, ищущими славы. Если вы не можете поймать их физически, вы должны ударить по их самому уязвимому месту — по их эго.

Шеф полиции Вальехо Джек Стилтц, опытный детектив старой формации, взял на себя роль главного провокатора. Через прессу он сделал публичное заявление, которое на первый взгляд казалось абсурдным, но на деле являлось тонко просчитанной психологической ловушкой. Стилтц заявил, что полиция не до конца уверена в том, что автор писем и человек, убивший Дэвида Фарадея, Бетти Лу Дженсен и Дарлин Феррин, — это одно и то же лицо.

— Мы не удовлетворены предоставленными доказательствами, — гласило заявление шефа полиции, растиражированное крупнейшими изданиями Калифорнии. — Любой человек с больной фантазией мог услышать детали убийств в баре или от случайных свидетелей. Я призываю автора писем прислать второе послание с большим количеством фактов, чтобы доказать свою причастность.

Это был прямой, открытый вызов. Стилтц блефовал. На самом деле полиция прекрасно знала, что детали, указанные в первых письмах (например, количество выстрелов, позиция тел на Лейк-Херман-Роуд и одежда Дарлин Феррин), не разглашались прессе и могли быть известны только настоящему стрелку. Но цель этого публичного сомнения заключалась не в поиске истины. Цель заключалась в том, чтобы заставить маньяка нервничать. Заставить его написать снова. Каждое новое письмо, каждый новый конверт, марка или лист бумаги увеличивали шансы на ошибку. Полиция надеялась получить четкий отпечаток пальца, след слюны на марке, уникальный состав чернил или микроскопические волокна, которые могли бы привести их к двери убийцы.

Но, расставляя эту ловушку, следователи конца шестидесятых годов еще не до конца понимали всю глубину нарциссизма своего противника. Они надеялись поймать преступника, а в итоге спровоцировали рождение легенды.

Для патологического нарцисса нет ничего страшнее, чем сомнение в его значимости. Профессиональный киллер, убивающий за деньги, был бы счастлив, если бы полиция приписала его работу кому-то другому или сочла письма глупым розыгрышем. Профессионалу нужна тишина. Но серийный убийца, чья мотивация замешана на комплексе неполноценности и жажде абсолютной власти, воспринимает тишину и сомнения как личное оскорбление.

Когда безымянный психопат прочитал в газете заявление шефа Стилтца, его искаженное эго получило болезненный удар. Как они смеют сомневаться? Как они смеют отбирать у него авторство его кровавых произведений? Он не мог позволить прессе и полиции считать его просто сумасшедшим графоманом, решившим примазаться к чужой «славе». Ему нужно было доказать свое превосходство, вернуть контроль над нарративом и заставить их поверить.

Четвертого августа 1969 года, всего через три дня после публикации первой части шифра, в почтовое отделение редакции San Francisco Examiner поступил новый конверт.

Внешне он ничем не отличался от предыдущих. Дешевая бумага, щедрая оплата марок, адрес редакции, выведенный характерным, тяжелым почерком с использованием синего фломастера. Письмо немедленно передали в кабинет главного редактора. К тому времени любые конверты, написанные синими чернилами, вызывали в редакциях немедленную реакцию и остановку всех текущих процессов.

Редактор вскрыл конверт, стараясь не касаться поверхности бумаги пальцами, как инструктировала полиция. Он развернул лист.

В комнате, где еще секунду назад стоял гул печатных машинок и телефонных звонков из соседних отделов, повисла абсолютная, звенящая тишина. Взгляд редактора упал на первую строчку нового послания.

Ранее убийца начинал свои письма сухо и безлико: «Дорогой редактор: Пишет убийца...». Но теперь, уязвленный сомнениями полиции и опьяненный вниманием миллионов читателей, он решил, что простому «убийце» нужно нечто большее. Ему нужна была идентичность. Ему нужна была торговая марка.

Первая строка нового письма, написанная крупными, уверенными буквами, гласила:

«This is the Zodiac speaking». («Говорит Зодиак»).

Редактор перечитал эту фразу дважды, чувствуя, как по спине пробегает ледяной холодок. В истории криминалистики этот момент можно считать поворотной точкой. Джек Потрошитель, терроризировавший Лондон в девятнадцатом веке, получил свое прозвище, вероятно, с легкой руки журналистов, стремившихся продать побольше газет (хотя споры об авторстве знаменитого письма «Дорогой босс» ведутся до сих пор). Бостонский Душитель был назван прессой.

Но человек, убивавший подростков в Северной Калифорнии, не стал ждать, пока журналисты придумают ему кличку. Он сам сконструировал свой образ. Он превратил себя в бренд.

Выбор слова «Зодиак» не был случайным. В медийной психологии выбор имени — это фундамент, на котором строится восприятие объекта массами. Слово «Зодиак» несло в себе глубокий символизм и многослойность. Оно отсылало к астрологии, к звездам, к неотвратимости судьбы и космическим циклам. Это слово звучало холодно, загадочно и масштабно.

Назвав себя Зодиаком, жалкий, закомплексованный садист, стреляющий в спины безоружным подросткам из темноты, совершил акт психологической трансмутации. Он отделил свою серую, человеческую сущность от своего криминального альтер-эго. Человек, сидевший за кухонным столом с синим фломастером, мог быть неудачником, социальным изгоем, мелким клерком или рабочим, которого никто не замечал. Но когда он надевал маску Зодиака, он становился всемогущим фантомом, сверхчеловеком, который держит в страхе весь штат, заставляет полицию оправдываться, а крупнейшие газеты — публиковать его тексты.

Фраза «This is the Zodiac speaking» была сконструирована безупречно. Она звучала как радиопозывной. Как начало правительственного обращения. В ней чувствовалась диктаторская, театральная уверенность. Зодиак не оправдывался. Он вещал.

Дальше письмо продолжалось в привычной манере — смесью издевок, безграмотности и пугающей детализации. Отвечая на вызов шефа Стилтца, маньяк выложил на бумагу новые, неопровержимые доказательства своего авторства. Полиция хотела фактов? Зодиак предоставил их с избытком.

«В ответ на вашу просьбу о большем количестве деталей о хороших временах, которые я провел в Вальехо, я буду очень рад предоставить их», — писал он, используя тошнотворный эвфемизм «хорошие времена» для описания хладнокровных убийств.

Он методично перечислил то, что не попало в газеты. Он описал, как именно был модифицирован его пистолет для стрельбы на Лейк-Херман-Роуд. «У меня не было глушителя, но у меня был фонарик, примотанный скотчем к стволу моего пистолета. Если вы обратите внимание, в центре луча есть черное или красное пятно. Когда я навожу пятно на цель, я знаю, что пуля попадет точно в это место».

Он описал, как оставил Майкла Мажо и Дарлин Феррин умирать, и упомянул телефонный звонок диспетчеру Нэнси Словер: «Я позвонил в полицию Вальехо с телефона-автомата на Спрингс-Роуд и Туолумни. Я разговаривал с диспетчером, и я сказал ей, что я убил их».

Редактор Examiner немедленно связался с полицией. Прибывшие инспекторы изучили письмо. Ловушка Стилтца сработала: преступник действительно вышел на связь и выдал новые факты. Описание самодельного целеуказателя из фонарика, примотанного к стволу, идеально объясняло, как убийце удалось так точно поразить жертв в абсолютной темноте на аллее влюбленных. Эти технические детали не оставляли камня на камне от теории о подражателе. Письмо было подлинным.

Но вместо триумфа следователи почувствовали горечь поражения. Полиция рассчитывала, что в порыве уязвленной гордости убийца допустит оплошность. Выдаст свою профессию, место жительства или оставит четкий отпечаток большого пальца. Вместо этого они получили аккуратно написанное письмо без единой криминалистической зацепки, в котором преступник не только доказал свою вину, но и официально представил миру своего монстра.

С этого дня полиция Сан-Франциско, газеты и простые граждане перестали использовать абстрактные формулировки. «Убийца из Вальехо» и «Маньяк с Лейк-Херман» ушли в прошлое. Имя, придуманное психопатом, прижилось мгновенно. Оно идеально ложилось в газетные заголовки. Оно было коротким, хлестким и вызывало первобытный трепет. «Зодиак».

Август 1969 года превратился в месяц абсолютного торжества для человека с синим фломастером. Его манифест, расшифрованный школьным учителем, стал самой обсуждаемой темой в стране. Его новое имя не сходило с передовиц. Он наблюдал за тем, как полиция сбивается с ног, проверяя сотни ложных наводок. Он видел, как люди в панике меняют замки на дверях и перестают доверять незнакомцам. Он манипулировал общественным сознанием с мастерством опытного кукловода.

В этот период Зодиак достиг пика своей медийной власти. Ему даже не нужно было больше убивать; достаточно было просто написать письмо, чтобы вызвать волну истерии. Он создал иллюзию своего всемогущества и вездесущности.

Однако в психологии серийных убийц, особенно тех, чье эго раздуто до космических масштабов, существует фатальный изъян. Медийная слава, как и любой наркотик, требует постоянного увеличения дозы.

Сидя в своем убежище и перечитывая газетные вырезки со своим именем, Зодиак начал понимать неизбежное. Шок от его писем постепенно начнет тускнеть. Публика, какой бы напуганной она ни была, обладает короткой памятью. Если он просто продолжит слать бессмысленные шифры и издевательские записки, пресса рано или поздно потеряет к нему интерес. Полиция перестанет реагировать на его шантаж. Журналисты переключатся на новые трагедии. Его бренд начнет обесцениваться.

Буквы, написанные синим фломастером, были сильным оружием, но они не могли заменить того физиологического экстаза, который он описал в своем шифре — чувства власти, когда ты забираешь человеческую жизнь. Чернила — это не кровь. Слова не кричат от боли и не молят о пощаде.

Насладившись властью над прессой, Зодиак осознал, что его имидж всемогущего монстра нуждается в кровавой подпитке. Ему нужно было подтвердить свою репутацию. Но он также понимал, что полиция теперь начеку. Парковки, уединенные гравийные дороги, ночные аллеи влюбленных в районе Вальехо и Бениши патрулировались в усиленном режиме. Засады в темноте стали слишком предсказуемыми. Если он снова нападет на машину ночью, его могут перехватить патрульные, чье время реакции сократилось до минимума.

Ему нужен был новый вызов. Новая сцена для его макабрического театра. Он должен был доказать себе и всему миру, что Зодиак не зависит от темноты. Что он не просто ночной трус, стреляющий из-за слепящих фар.

В конце августа и начале сентября в голове маньяка начал созревать новый, беспрецедентный по своей наглости план. Он решил полностью сменить тактику, отбросив старые паттерны, которые уже изучали профилировщики и следователи. Он решил сменить не только место и оружие, но и само время действия.

Зодиак готовился выйти из комфортной, скрывающей лица ночной темноты на слепящий дневной свет. Он готовился совершить ритуал, который должен был навсегда закрепить его имя в пантеоне самых жестоких убийц двадцатого века. И для этого ритуала ему требовалось нечто большее, чем просто пистолет и синий фломастер. Ему требовался костюм. Костюм палача, который жертвы увидят в последние минуты своей жизни, прежде чем навсегда стать его «рабами для рая».

Калифорния медленно прощалась с летом, не подозревая, что на живописных берегах озера Берриесса уже назначена дата следующей казни.