1-й секретарь посольства СССР в ГДР Г. Шмаков.

Ну и мерзавец! Думаю, он нагло врал, что, он, якобы, занимался подготовкой выборов – дела у него тогда, по его же словам, складывались неважно. А вот после «длительной болезни» коллеги, возможно, Дальмана пожалели и вернули на прежнюю должность. И в доказательство своей верности линии партии он и отправил свой донос на меня не куда-нибудь! А в Москву! В ЦК КПСС!!! Я считаю это событие тоже в какой-то степени небольшим чудом – иллюстрацией убогости и безнравственности всей мафиозной коммунистической структуры, по аналогии с раковой опухолью, центр которой намертво укоренился в Москве, а потом своими метастазами опутал весь мир!

Следующий «коммунистический» донос на меня был ещё более смешным, жалким и трусливым. В 1977 году меня пригласили на Международный Ташкентский Кинофестивать, и, вероятно, чтобы сэкономить (или украсть) деньги, предложили мне сопровождать в роли переводчика председателя жюри документального кино гражданина Великобритании Стенли Какого-то (фамилии не помню). Это был толстый, круглый, лоснящийся британский еврей, и я был счастлив, что могу продвинуть свой английский, да ещё почти с «оксфордским» произношением. В общем, он был вполне симпатичным человеком, преувеличенно восторженным оттого, что наконец-то попал на Родину Настоящего коммунизма! У меня тогда было много хороших друзей в Ташкенте, свободного времени было достаточно, и я ходил вместе со Стенли к ним в гости, в мастерские художников, а однажду я привёл его на центральный ташкентский базар, где в честь нас накрыли грандиозный стол в самом центре базара, и каждые пять-десять минут нам несли всякие угощения, закуски, вино и водку! За время фестиваля мы с ним смотрели несколько фильмов, и я ему их переводил, а однажды я встретил в гостинице моего очень хорошего товарища режиссёра Али Хамраева, который только что вернулся из поездки по горным местам Узбекистана и Киргизии вместе… с гениальным Антониони! Которому он помогал выбрать натуру для будущего фильма! И он при Стенли сказал, что приглашает меня в суперизбранную компанию на плов, приготовленный специально для АНТОНИОНИ! Каким-то образом Стенли всё понял и стал слёзно просить меня взять его с собой, потому что никогда в жизни такого случая у него не будет! Я уговорил Али Хамраева взять с собой Стенли, и он, поморщившись, согласился. Плов был замечательный, за столом, кроме нас со Стенли, было человек шесть лучших режиссёров и людей искусства Узбекистана, Антониони был в ударе, и ч запомнил несколько вопросов к Антониони и его ответов на низ. «Есть ли какая-то хитрость в ваших фильмах, о которой вы могли бы рассказать?» – спросил один из режиссёров. «Я беру абсолютно фантастическую историю, но снимаю её так реалистически, что в результате появляется необходимая энергия». «А что вы можете сказать о советском кино?» – спросил ещё кто-то. «В вашем кино актёры всё время то открывают двери, то закрывают. А когда заходят, или уходят – то раздеваются, то одеваются, и на всё это уходит очень много драгоценного времени». Это было очень точное замечание. А в течение всего фестиваля я знал, что имею дело с коммунистом, и не позволял себе никаких резких высказываний. И только в один из последних дней, когда Стенли чуть не с умильными слезами сказал мне, что на месте советского правительства, он непременно отправлял бы каждого советского человека года на два на три в капиталистическую страну, чтобы они поняли разницу между социализмом и капитализмом, я не выдержал и расхохотался: «Вы думаете, что каждый советский человек живёт так же, как вы прожили здесь десять дней? Да у нас люди глотки рвут друг другу, только чтобы попасть хотя бы в какую-нибудь Болгарию, а не то, что в Париж, или в ваш Лондон!» И только из-за этих моих слов этот бездарный, глупый коммунистический урод пишет на меня донос в КГБ, и меня по этому поводу вызывали «на беседу» в первый отдел «Мосфильма»!

В 1972 году на церемонии открытия Алма-Атинского кинофестиваля я сидел на сцене в самом центре президиума, и прямо передо мной произносил свою первую речь Филипп Тимофеевич Ермаш, только что назначенный новым начальником Сов. Кинематографии. Он очень волновался, держал руки за спиной, и я видел, как они у него дрожали. «Центральный Комитет Коммунистической Партии СССР – довольно тяжело начал он – просил меня передать Центральному Комитету Коммунистической Партии Кит… Кит… Кит…» В зале наступает мёртвая тишина, и все понимают, что сейчас он может назвать враждебную нам соседнюю страну, до границ с которой всего 300 километров от Алма-Аты! Но Ермаш напрягает все свои силы и выдавливает, наконец, правильное слово – «Казахстана», встреченное счастливыми аплодисментами только из-за того, что он не проговорился! И я представлял тогда, как его напутствовали партийные бонзы: «Смотри там, не ляпни рядом с Китаем какую-нибудь херню!..» А на второй день Казахская киностудия принимала у себя гостей фестиваля, и актёры сажали вдоль аллеи «именные» деревья. Я тоже лопатой закапывал какую-то яблоньку, и в это время ко мне подошли два молодых мужичка с абсолютно бандитскими рожами, и я решил, что это какие-то бывшие ученики нашей боевой 33ей школы. И, глядя на первого, протянул ему руку: «Здорово! Как дела?» А потом, приглядевшись ко второму, узнал в нём Ермаша. И тут между нами «проскочила искра». Позже у меня сложились прекрасные отношения с первым, который оказался Александром Ивановичем Камшаловым, заместителем начальника отдела ЦК по культуре – партийным «шефом» всего нашего кинематографа. И совершенно противоположные, если можно так сказать, «взаимоотношения» с министром кинематографии Филипом Тимофеевичем Ермашом. На одном из фестивалей у меня в номере оказался Александр Иванович, мы выпивали, и пьяненький Камшалов требовал, чтобы я с ним был на «ты» и называл его Сашей. К тому времени я написал сценарий по трём рассказам Бунина и решил его ему показать. В Москве по телефону мы договорились, что я приду на Старую Площадь и через шестой подъезд поднимусь к нему в кабинет. А накануне мне позвонила моя подруга, недавно прилетевшая в Москву из Лондона, и сказала, что хочет купить мне в «Берёзке» подарок! И на самом деле, она купила мне фантастическую зимнюю финскую! бобровую! меховую! шапку! И в этой самой шапке я прошёл три паспортных контроля на Старой Площади, прежде чем войти в шестой подъезд. Там у меня в четвёртый раз проверили паспорт, и когда я стал раздеваться, ко мне подошёл вежливый майор КГБ и заботливо сказал: «А шапку, Лев Георгиевич, вы лучше в рукав положите». «А что, шапки и у вас пиздят?» – спрашиваю. «Бывает. А у вас вон какая!» – ответил майор, как бы не замечая моей ненормативной лексики. В шестом подъезде находились кабинеты только заведующих отделами ЦК КПСС и их заместителей! Камшалов, к примеру, был замом у Шауро (зав. отделом), а по иерархии был начальником министра Кинематографии Ермаша! Интересно только, кто больше пиздил шапок – Зав`ы у Зам`ов, или Зам`ы у Зав`ов?!

Я встретился с Александром Ивановичем, и он обещал «порадеть родному человечку». Через неделю меня пригласил к себе главный редактор «Мосфильма» и предложил «связать» три Бунинских рассказа «с современностью»: «Посадите вашего героя в московский троллейбус, и пусть он едет по Москве и вспоминает, всё, что с ним было!» «Что с ним было в прежней жизни?» – спрашиваю. Тут он понимает, что сморозил хрень – «Ну, придумайте чего-нибудь!..» Со сценарием, конечно, у меня ничего не получилось.

А года через три на очередном кинофестивале я встретил замечательную актрису –талантливую и красивую, с которой несколько лет назад снимался в Одессе. У нас были чисто дружеские отношения, а она к тому же была невероятно смешливой, и я её всегда развлекал. И она меня вдруг просит её «спасти»! «От чего?» – спрашиваю. «Не от чего, а от кого! От Ермаша!» И она мне рассказала, что Ермаш преследует её на всех фестивалях, а сейчас они с Камшаловым специально сняли в гостинице люкс на том же этаже, где живёт она, и через час ждут её у себя. «А что я должен делать?» – спрашиваю. «Ну, побудь со мной в номере эту ночь!» «???!!» «Сыграй роль моего любовника». «Э… А если я войду в роль?» «Хочешь стать вторым Ермашом?» Я ей сказал, что она играет с огнём. Я тогда уже понимал, что Ермаш закомплексованный и злопамятный партийный работник откуда-то с Урала. (Чуть позже я узнал, что он родился в «Каиновом» уезде Екатеринбургской губернии!») «А, так это ты боишься? – обрадовалась артистка. – Мне-то плевать! Я уезжаю заграницу».

У меня появился азарт. Я вспомнил, как дразнил своего директора-гебиста на советско-румынском фильме «Туннель». Правда, результатом был его феерический донос в КГБ, где он меня обвинял буквально во всех грехах. Но тут с Ермашом меня зацепило: сам министр! Да ещё свидетель – Камшалов! Я прекрасно знал, что дежурный по этажу на меня «настучит», и мы устроили целый спектакль: из её номера заказали 2 бутылки шампанского, фрукты, всякие сладости и стали ждать. Когда раздался звонок, и я убедился, что звонит Ермаш, я заговорил с ним на румынском языке – слава богу, тогда я его ещё помнил. Он положил трубку, а актриса хохотала до слёз. Как раз в те годы я всё время снимался на студии «Дефа» и роли свои играл на немецком языке, так что когда Ермаш позвонил во второй раз, я его спросил на немецком, что ему от меня нужно. Должен сказать, что тогда я даже пытался говорить с берлинским акцентом, который придаёт речи очень важное звучание, и наша артистка чуть не завизжала от восторга! Ермаш, конечно же, её хохот услышал и снова бросил трубку. И я потом всё время думал, что не засмейся она тогда, моя жизнь могла бы повернуться иначе. А я обнаглел настолько, что когда раздался третий звонок, я с удовольствием заговорил на английском, и вдруг услышал слова Камшалова: «Лёва, перестань дурачиться и приходи к нам со своей красавицей!» Я передал жестами и знаками его приглашение, но она категорически замахала руками, и я ему сказал: «Дорогой Александр Иванович! Спасибо за приглашение, но мы никак не можем прийти – у нас Любовь! Love! Amore! Liеbe!». Камшалов, естественно, поделился моими словами с Ермашом, и все последующие годы вплоть до перестройки меня везде доставала «мохнатая лапа Ермаша» – мне до неприличия долго не давали «высшую категорию» – (40р. за съёмочный день!), а за так наз. «творческие встречи» от так наз. «Бюро пропаганды Сов. искусства» мне милостиво платили самую низшую «концертную ставку» 9р. 50 коп. за выступление при полном зале на 900 зрителей и при стоимости билета 1р.– 1р. 50к! И к тому же несколько раз до меня доходили слухи, что меня в той или другой роли «не советовал» снимать Ермаш! Но самым жалким поступком министра, показавшим его полное убожество, был следующий: его сын – режиссёр Андрей Ермаш утвердил меня на главную роль в своём фильме. Генеральный директор «Мосфильма» Николай Трофимович Сизов (бывший в это же время – какое совпадение! – заместителем Ермаша в комитете Кинематографии) его выбор одобрил, и я был официально и документально утверждён! Но вдруг выясняется, что министр Кинематографии – отец режиссёра! – снял меня с роли! Я часто думаю – как страшно иметь над кем-нибудь ничем неограниченную власть и пользоваться ею, потакая своим ничтожным комплексам и капризам! И сколько подобного преступного и подлого безобразия происходило в СССР в тридцатые-сороковые годы! Правда, заканчивались они, к несчастью, намного трагичнее.

И вот, наконец, забавная и поучительная история, которая поставила жирную точку в наших с ним отношениях. В начале 90х годов в Москве появился очень богатый человек из Азербайджана – Исмаил Таги-Заде – сделавший первые миллионы, как тогда говорили, на торговле цветами в столице. К тому времени весь наш кинематограф «рухнул», «Мосфильм» был разворован, 5000 человек, работавших на киностудии, остались за бортом, а наш театр «Киноактёра», в котором я тогда работал и даже был «членом Совета театра», остался без «государственной и студийной поддержки». И Таги-Заде, очень любивший советский кинематограф, стал платить нашим «крепостным актёрам» зарплату из своего собственного кармана! В это время он прибрал в свои руки весь кинопрокат новой России, и чтобы «поставить его на ноги», пригласил помощниками в свою «контору» трёх самых влиятельных людей советского кино: бывшего министра Ермаша и его двух заместителей: Павлёнка и Сизова. И однажды Народная Актриса СССР Зинаида Кириенко (бывшая тогда нашим директором) пригласила меня сопровождать её «для весу» ко всемогущему Таги-Заде выбивать деньги на очередную зарплату!

Он встретил нас с распростёртыми объятиями, угостил французским коньяком и спросил нас, что мы будем пить – чай, или кофе. Нажал на какую-то кнопку и в кабинет подобострастно вошёл… Филипп Тимофеевич Ермаш! Оказалось, он был у Таги-Заде ещё и секретарём! Я больше всего боялся, что Ермаш увидит на моём лице малейшее подобие злорадного выражения, и поэтому разглядывал его исподлобья. Он точно меня узнал, но виду не подал. А через десять минут «мохнатая лапа Ермаша» аккуратно поставила передо мной подстаканник с чаем. И я, с искренней любовью глядя ему в глаза, проникновенно сказал; «Спасибо вам, Филипп Тимофеевич…!» Хотел добавить – «за всё!…», но, слава богу, остановился.

______

В середине 70х годов я познакомился с удивительным актёром и человеком Владиславом Дворжецким, с которым мы стали приятелями. Его грандиозный успех в фильме «Бег» и во многих других фильмах никак не повлиял на улучшение его «образа жизни»: он, как и я, был приезжим и до последнего дня пытался наскрести достаточно денег, чтобы купить хоть какую-нибудь кооперативную квартиру. Такое отношение к актёрам было возможно только в нашей самой передовой «стране победившего социализма»! В 1978 году, ещё не оправившись от недавно перенесённого инфаркта, Влад едет от так наз. «Бюро пропаганды советского киноискусства» на так наз. «творческие встречи» в город Гомель и там после концерта умирает у себя в номере. Я был на его похоронах, и когда могильщики опускали гроб с его телом в могилу, она оказалась чуть короче гроба – Влад был высокого роста. Гробовщики сначала пытались лопатами подрубить край могилы, но им это надоело, и они «по-простецки» прыгнули на крышку гроба прямо над головой несчастного Дворжецкого и стали прыжками утрамбовывать гроб, чтобы он «влез» в могилу! Мы в ужасе заорали и готовы были чуть не разорвать их, а они ещё недоумевали, «что они такого сделали?» Это было настолько отвратительно, что я до сих пор чувствую тошноту, когда вспоминаю этот случай. И примерно через год я подписываюсь на такое же кровопускание и отправляюсь на концерты от того же самого «бюро», объезжаю пол Белоруссии и в конце концов оказываюсь в Гомеле! И когда меня «заселяли» в убогий номер сраной гостиницы, дежурная точно с такой же гордостью, как и нянечка Тареевской больницы, объявила, что в этом номере умер артист Дворжецкий! Это ещё одно моё очередное «чудо с минусом».