_______

В 1970 году меня угораздило попасть сразу в два фильма на Одесской киностудии. Один – «Чёртова дюжина» – снимали в Крыму, в городе Судаке, а второй – «Меж высоких хлебов» – в Украине, в деревне Хмельницкой области. Это был знаменитый холерный год, Одесса и Крым были закрыты, и мне приходилось с громадным трудом летать из одного фильма в другой. Фильм в Крыму снимал, пожалуй, самый бездарный режиссёр, с которым мне когда-либо приходилось работать. Кажется, у него были какие-то связи в Госкино, и он «вырвал» хороший сценарий у приличного режиссёра и за 2000 рублей (я узнал эту цифру от бухгалтера Одесской киностудии) его переделал, и, как говорится – из конфетки сделал полное говно. В этом фильме я играл главную роль и до сих пор вспоминаю каждый момент съёмок в нём с содроганием и отвращением. Второй фильм был не лучше первого, но главную роль в нём (причём ни одного кадра в картине без него не было!) играл Евгений Леонов, который «дал» этой несчастной картине только два дня в неделю: субботу и воскресение. Фильм назывался «Меж высоких хлебов», снимался в украинской деревне в свекловодческом совхозе, и пять свободных дней в неделю были большим счастьем для всей пьющей кинематографической братии: бутылка отличного самогона стоила в селе «Лесоводы», где проходили съёмки, всего один рубль! Для меня этот фильм был знаменателен ещё тем, что перед началом съёмок я был в Ленинграде в гостях у Иосифа Бродского и за питьём кофе посетовал, что не успел обойти комиссионные магазины и не купил себе приличной одежды. (Как правило, тогда на студиях было очень мало добротных и модных современных вещей.) И вдруг Иосиф вынимает из шкафа новенькую американскую куртку «Wrangler» и даёт мне: «С отдачей!» Оказалось, что неделю назад у него были американцы и подарили ему эту куртку, которую он надевал всего пару раз. И я убеждён, что куртка Бродского, в которой я был почти в каждом кадре – самое яркое и талантливое «пятно» в этом фильме (по крайней мере для меня).

Я вывез в деревню жену с годовалым сыном, мы сняли половину деревенского дома, и у нас образовалась чудесная компания – художник фильма, фотограф, одна актриса и ещё один молодой актёр. Каждый день был очень интересно «расписан»: с утра мы, «мужики», шли либо в лес за грибами, либо на озеро ловить раков; принесённую добычу отдавали «бабам» – моей жене и молодой актрисе, – а сами часа два играли на поле в футбол буквально в трёхстах метрах от дома; после футбола нас ждала натопленная баня, а после бани мы шли к нам домой, где уже был накрыт стол. В первую неделю съёмок я уговорил хозяина за мои деньги сварить сорок литров самогона на двоих! Так что у меня вдоль стенок поначалу стояло сорок пол литровых бутылок чистейшего, отличного самогона! В группе с некоторой завистью, а кое-кто с откровенной злобой следили за нашим «интеллигентным» и абсолютно независимым образом жизни, но так как в субботу и воскресенье никто «из наших», в отличие от «своих» не приходил на съёмку пьяным, придраться к нам было трудно. Одну из небольших ролей в фильме играл актёр N. – алкоголик, но при этом – член КПСС (!), которого за пьянство отчислили из штата театра киноактёра. Режиссёр нашего фильма – бывший ранее тоже алкоголиком, но перед съёмками «завязавший», – был другом актёра N., и чтобы спасти товарища, взял его на поруки: в случае, если актёр N. на съёмках его фильма «не сорвётся», его вернут в штат – всё-таки, он наш человек, коммунист! Каждую пятницу всю группу лихорадило: надо было идеально организовать съёмки пяти-шести эпизодов, чтобы из приезда Евгения Леонова выжать «все возможные соки». И к одному из его приездов решили подготовить все сцены с актёром N.. Но! В очередную пятницу, накануне приезда Леонова, в 11 часов вечера, когда закрывалось единственное кафе села «Лесоводы», пьяный «в лоскуты» актёр N. при выходе из кафе спотыкается о бордюр тротуара, падает и проезжает лицом по асфальту, сдирая с половины лица кожу чуть не до кости! Скандал был невероятный, кое-как наскребли для съёмок Леонова несколько сцен без актёра N., который слёзно умолял режиссёра простить его и не сообщать на студию о его поступке (порочащем звание коммуниста!), и режиссёр по старой дружбе его простил. Было решено ждать до последнего, пока мясо на лице актёра N. не зарастёт новой кожей. Всё это время наша компания жила прекрасной жизнью, я успел раза два слетать в Крым на съёмки, а гримёры заботливо лечили актёра N. и по кусочкам отдирали коричневые корки от его лица. Наконец, вместо коричневых корок на его лице появились бело-розовые «плешивые» пятна, и когда гримёры заявили, что могут гримом эти пятна убрать, назначили субботнюю съёмку с Народным Артистом СССР Евгением Леоновым. Невероятное чудо, о котором я сейчас расскажу, хотя и произошло не со мной, но косвенно я оказался в нём замешан. Накануне назначенных субботних съёмок с Великим Леоновым, которых ждали две недели, в 11 часов вечера актёр N. – коммунист и алкоголик, – выходя из единственного кафе села «Лесоводы», точно на том же месте спотыкается о тот же бордюр, падает и снова нещадно сдирает кожу на лице прямо по тем же самым бело-розовым пятнам! Я думаю, что по Теории Вероятности такое может произойти один раз за два-три миллиона лет! Режиссёр снимает актёра N. с роли, отправляет его в Москву, а актёр N. пишет в Комитет Кинематографии донос на меня и мою компанию! Якобы это Я «спаивал его, завлекая в группу с сомнительными идейно-политическими взглядами»! И я в очередной (тысячный?) раз убедился, до чего же подлый народец эти коммунисты!

_______

Было ещё (по крайней мере известных мне) два «коммунистических» доноса на меня – каждый подлее и нелепее другого! Но о них чуть позже. Мой договор на второй одесской картине заканчивался в конце сентября, так как я должен был лететь на съёмки в Болгарию. И мой «крымский» режиссёр стал растягивать съёмки фильма (подолгу снимал проходы и проезды актёров и другие незначительные сцены), обвиняя во всём холеру и мою занятость, будучи уверен, что ему позволят доснять фильм в следующем году на черноморском побережье Крыма! Но когда я в конце ноября закончил сниматься в болгарском фильме, моего режиссёра заставили во что бы то ни стало сдать фильм до начала 1971 года. И я по своей глупости, а в основном мягкости (на меня насело всё начальство студии и чиновники из Госкино), согласился сниматься 20 дней в зимней Ялте, изображая жару при 10 градусах мороза! В море! На ветру! За те же деньги!!! (В советском договоре все сорок пунктов начинались словами: «Актёр обязан…», или «Студия имеет право…»). На ночь я выпивал почти полную бутылку водки, меня растирали спиртом, наваливали поверх одеяла два тулупа, и всё равно к утру я не успевал отогреться! Переохлаждение было настолько сильным, что, когда я приехал в Москву, у меня в один день колени, ступни, локти и руки распухли раза в три, и я стал похож на бегемота. И я тут же попал на два месяца в клинику Тареева с чудовищным полиартритом. «Если мы вас вылечим, – говорили врачи, – то мы вас опишем!» И там со мной произошло очередное чудо, перевернувшее всю мою жизнь: однажды я просыпаюсь и вижу на своей тумбочке стопку машинописных листов и на первом листе название – «Хатха-йога», а предисловие начиналось так: «Занимаясь этой йогой, вы сможете вылечиться от таких болезней, как: полиартрит…» и т.д. Это был, слава богу, перевод настоящей книги по Йоге, изданной в 30е годы в Калькутте. Первые две недели мне не могли поставить диагноз. Потом они мне его назвали: «У вас полиартрит типа Понсе!» Я несколько раз спрашивал: «А Понсе – это кто, или что?» Но врачи мне мило улыбались и пожимали плечами. У нашей сестрички я выпросил старое байковое одеяло и, расстелив его у кровати, стал медленно делать на нём «асаны», сообразив, слава богу, никуда не спешить и особенно не усердствовать. Меня, как ни странно, выручила моя врождённая лень – позже до меня доходило много слухов, как молодые представители нашей славной «технической» интеллигенции сворачивали себе шеи, вставая на голову, или вывихивали свои коленные суставы, чтобы непременно сейчас же сесть в позу лотоса! Через несколько месяцев изнурительных, но осторожных занятий мой полиартрит стал проходить, а через полтора года у меня не было даже его следов. Кто положил мне эти листы, я так и не узнал. Зато йога открыла мне путь и в живопись, и в буддизм, и в тибетский тантризм, и к суфиям, и к даосам, и в конце концов в христианство! И я всегда благословляю этот случай. И даже нашёл мои записи по этому поводу:

«14.04.71. Я по вечерам смазываю все свои суставы белой мазью с пчелиным ядом и затем обматываю кисти рук, локти и колени бинтами. Глаза смазываю глазной мазью, а веки – зелёнкой, и когда ночью перед зеркалом начинаю раздеваться, на меня смотрит очень странный, суровый и жалкий, острый и больной, наглый и тихий человек с белыми культями и круглыми зелёными глазами. А перед сном занимаюсь йогой, читаю Канта и Достоевского – прекрасная жизнь!»

«23.04. 1972г. Живу в городе Москве, Возраст – 33 года. Вес – 72,5 кг. Рост – 176 см. Чувствую себя неважно и посему вторично лежу в клинике Тареева на той же койке, на которой совсем недавно от цирроза печени умер артист Вадим Бероев – «Майор Вихрь». Это мне с гордостью сообщила нянечка, когда стелила мне постель. Настроение хорошее, устойчивое, реальное. Радует ещё одна возможность поработать в ГДР. Врачи встретили меня как родного и торжественно объявили мне, что они вылечили почти неизлечимую форму полиартрита «типа Понсе»!

_______

В 1971 году я снимался в ГДР в фильме «Мой нулевой час» – это был мой первый фильм в Восточной Германии. В Москве у меня была хорошая подруга-докторша, которая, узнав, что я снимаюсь в ГДР и часто бываю в Берлине, сказала, что её лучшая подруга Гудрун – её сокурсница по Мединституту и с которой я уже был хорошо знаком, сейчас живёт в Берлине и будет очень рада, если я её там навещу. Отец Гудрун совсем недавно был очень большим человеком в ГДР – членом ЦК их главной партии, но по какой-то причине его сняли с этой должности, из-за чего, как мне сказала подруга Гудрун, он очень переживал. Когда я в очередной раз оказался в Берлине, я позвонил Гудрун, и она с большой радостью пригласила меня на ужин. А я с большой радостью согласился – каждая сэкономленная марка давала мне возможность привезти домой лишний подарок жене или сыну. Привожу стишок, который я написал во время своих визитов в ГДР:

Ночь. Я в немецкой пижаме

ворочаюсь в гэдээровском гробу

в отдельном номере, в Интеротеле, в Потсдаме,

от всяких расчётов сна – ни в одном глазу.

А днём я вглядываюсь в тусклые лица,

собираю по городу пфенниги и марки,

чтобы сыну купить гостинцы,

а жене – занавески на кухню и кофеварку.

1972г. Потсдам.

У нас с Анатолием Кузнецовым (замечательным актёром и человеком) были две главные роли в фильме. Расписывались мы в бухгалтерской ведомости в конце съёмочного дня на глазах у всей группы за 900 марок каждый, а на руки получали 60! И вся группа в первый же день объявила нам бойкот, как «штрейкбрехерам». Они, видите ли, получают в десятки раз меньше, чем в Западном Берлине, а артисты «Большого брата», как тогда называли СССР, готовы получать в десять раз меньше, чем даже у НИХ!!! Мы с Толей долго объясняли нашим коллегам, что в нашем кино мы получаем в три раза меньше 60ти марок! И у меня ещё был настоящий шок от разницы в качестве жизни, громадного выбора товаров в магазинах, по сравнению с нашими и, особенно, немыслимое для сов. человека качество и количество инструментов в их хозяйственных магазинах! Вот, примерно, с каких тем началась наша беседа за ужином у бывшего члена ЦК ГДРовской компартии. Да ещё я всё время старался его успокоить, что ничего он не потерял, выйдя из коммунистической банды! Причём весь разговор был весёлый и ироничный. Напротив меня сидела Гудрун, и мы вместе с ней поддразнивали старого коммуниста, поскольку за пять или шесть лет учёбы в Москве она прекрасно знала нашу тогдашнюю убогую жизнь с очередями и бешеными ценами на всё иностранное. Я плохо помню детали нашего разговора за дружеским обедом, но, зная привычку иностранных коммунистов стучать, всё-таки придерживал язык. Но проходит 24 года, я открываю газету нашего Союза Кинематографистов «СК Новости» за 17 марта 2006 года и в замечательной рубрике «Летопись нашего союза» совершенно случайно нахожу свою фамилию!

Вот весь текст: «24 марта – и ещё один «прокол»! В ЦК КПСС поступил донос на актёра Льва Прыгунова. Донос поступил из закордонных далей.

Из дневника Г. М. Шмакова. Секретно. Экз. №1; 16 марта 1972г. № 105. ЗАПИСЬ БЕСЕДЫ с председателем фракции Национально-демократической партии Германии в Народной палате и секретарём правления НДПГ З. Дальманом 10 марта 1972г.:

Встретился с Дальманом по его просьбе, высказанной накануне. /…/ Осенью прошлого года Прыгунов был в гостях на квартире Дальмана. В состоявшейся беседе киноартист, по словам Дальмана, высказывался о советской действительности «в духе худшей антикоммунистической пропаганды», не жалея мрачных красок. Он говорил о «периоде культа личности, а затем якобы стал чернить нынешние условия жизни в СССР (например, «интеллигенция полностью задавлена», «жизненный уровень очень низок»), а также нынешнюю советскую внешнюю политику, из-за которой советских людей, как он якобы сам мог убедиться, ненавидят в Чехословакии и Польше. Высказывания Прыгунова относительно образа жизни семей руководящих деятелей СССР, по словам Дальмана, были в духе книги Джиласа «Новый класс». При этом Прыгунов ссылался на свои знакомства с членами семей руководящих деятелей. Дальман отметил, что он пытался усовестить гостя, разъяснить ему его неправоту, но тот в течение всего времени пребывания в гостях продолжал свою «пропаганду». По наблюдению Дальмана, Прыгунов является не «сознательным врагом», а «истеричным, недостаточно образованным и поверхностно думающим человеком». Особенно насторожило Дальмана замечание гостя о том, что его жена относится к обслуживающему персоналу посольства США в Москве. В ходе беседы Дальман сказал, что среди интеллигентов-членов НДПГ есть отдельные лица, испытывающие влияние антикоммунизма, но людей, в такой степени подпавших под это влияние, как Прыгунов, среди них он не встречал. Дальман выразил удивление, что столь неподходящий человек был направлен в ГДР для совместной работы с немецким творческим коллективом. Разъясняя то обстоятельство, что сообщает о поведении Прыгунова спустя столько месяцев после отъезда последнего из ГДР, Дальман сослался на свою занятость работой по подготовке выборов в Народную палату (ноябрь 1971г.) и последовавшую затем длительную болезнь.