_______

Второй сезон съёмок в «Туннеле» оказался, благодаря Виноградову, ещё более ярким, смешным и, можно сказать, даже триумфальным. Перед моим отъездом Виноградов дал мне новое задание – абсолютно невыполнимое ни теоретически, ни, тем более, практически: я должен был стать за этот приезд в Румынию лучшим другом моих самых лютых врагов – директора картины и переводчицы! И я вынужден был включиться в игру – Дисциплина! Только моё понимание, что это всего лишь игра, заглушало во мне мою ненависть и отвращение к ним, и к тому же поддерживало меня психически (надо было всё время подстёгивать фантазию!) И, самое главное, ещё очень веселило. С переводчицей было просто – подарки, цветочки, два-три «покаянных» тоста за столом и несколько танцев под оркестр в ресторане «Лидо». А вот с директором… Он был заядлый игрок в карты и при этом очень жаден. И мне посоветовали проиграть ему лей 500-600 – он обычно смягчался к тем, у кого выигрывал приличную сумму. И я сел с ним играть. Но что бы я ни делал, на какие бы уловки ни шёл, мне, как назло, шла такая фантастическая карта, что я выиграл у него 800 лей! Он был в ярости, а я смеялся в открытую только потому, что искренне хотел ему проиграть, но за столом нас было четверо, а в карты я всегда играл неважно и никак не мог повернуть игру по-своему.

А однажды посол СССР в Румынии пригласил нас на ужин в свою резиденцию – кроме меня были ещё два актёра, актриса Валентина Малявина и наш директор. Со стороны посла были двагенерала с жёнами, и кто-то ещё. Мой директор сидел прямо напротив меня. В Румынии мы все пили так называемый шприц – белое вино, разбавленное газированной водой из сифона. На нашем столе стояли бутылки с вином и большие бутылки с газированной водой. Но ни одного сифона не было. Обычно в таких случаях закрывают глаза на санитарию, а большим пальцем отверстие бутылки, встряхивают её несколько раз и тонкой, мощной струёй направляют воду в бокал с вином. Когда официант сообщил, что сифона нет, я вызвался совершить подобную операцию. Зажал большим пальцем бутылку, как следует её потряс, и вся мощная струя воды почему-то пошла не в бокал, а прямо в лицо моему директору! Я от неожиданности даже не мог остановиться – несколько секунд струя воды била ему в лицо, все хохотали, посол был в полном восторге, а я сполз под стол и оттуда со смехом кричал: «Клянусь, это случайно!» А директор, белый, как та салфетка, которой он утирался, сквозь вымученную улыбку с зубовным скрежетом шипел что-то вроде: «Ну, заяц, погоди!..» И самым смешным было то, что все «наши», зная мои с ним отношения, до конца были уверены, что я таким образом над ним поиздевался.

И всё-таки к концу съёмок я кое-как выполнил наказ Виноградова. У моего директора в Москве родилась дочка, и я, встретив его на следующий день, пригласил его в ресторан отметить это событие. Он сначала отказывался, но я его уговорил. Он только удивлялся моей щедрости. А в ресторане я сразу заметил, что после рождения дочки в этом гэбистском монстре появилось что-то человеческое. И вскоре наш директор стал время от времени говорить: «Вы только посмотрите, что делает коллектив! Вы видите, КАК изменился Прыгунов!» И наш так наз. «коллектив» на самом деле ничего не понимал. В первую поездку в Румынию вся группа под сильным давлением директора и всей его команды объявила мне бойкот за якобы «недостойное советского человека поведение за границей», хотя я ни разу не приходил на съёмку пьяным, как большинство членов нашего «советского коллектива», включая актёров (все они пили дешёвый спирт, экономя суточные), ни разу не опоздал на съёмочную площадку и ни с кем не ругался, кроме директора и переводчицы, которые «доставали» меня по любому поводу. Так что Виноградову я обязан ещё и совершенно осознанным смирением и искренним вниманием даже к ненавистным мне людям. Вернулись мы в Москву не друзьями, но и совсем не врагами и всегда, встречаясь на «Мосфильме», с удовольствием вспоминали наши поездки в Румынию.

Но самое главное чудо произошло перед самым моим отъездом из Бухареста. Директор румынской киностудии попросил меня – почему- то именно меня! – передать директору «Мосфильма» Сурину Владимиру Николаевичу довольно плотный пакет с какими-то уникальными саженцами роз. И тут у меня возник план: передать пакет прямо в руки Сурину и сунуть ему на подпись заявление о вступлении в только что организованный мосфильмовский кооператив. Это был единственный шанс, что когда-нибудь я обрету своё собственное жильё! Я уже прощупывал такую возможность, но мне категорически ответили, что я об этом даже мечтать не могу, потому что к «Мосфильму» не имею никакого формального отношения. И когда я в Москве в воскресенье утром сообщил по телефону Сурину, что его драгоценные розы находятся у меня, он довольно сухо ответил, чтобы я оставил их у его секретарши. Я сказал, что его румынский коллега «просил передать розы только в ваши руки, и я дал ему слово, что так и сделаю». Сурин едва сдерживал своё раздражение, а я продолжал блефовать; «У меня через три часа самолёт в Алма-Ату, а я нахожусь как раз напротив вашего дома у входа в ресторан «Арагви». И ему ничего не оставалось делать, как назвать номер своей квартиры. Он чуть приоткрыл дверь и протянул руку за пакетом с розами, но я, поставив ногу, чтобы он не мог захлопнуть дверь, в наглую сказал, что мне нужно поговорить с ним всего две минуты. Он рассмеялся и пригласил меня выпить чаю.

Владимир Николаевич оказался необыкновенно умным и добрым человеком и сразу стал расспрашивать меня о моих румынских «грехах». Сурин, конечно, был в курсе доноса моего директора, но, слава богу, он его очень хорошо знал и за чаем с удовольствием подписал моё заявление, да ещё сказал, чтобы в случае чего я тут же обратился к нему. Но мне повезло и дальше: директором кооператива оказался мой очень хороший знакомый, который оформил мне прекрасную двухкомнатную квартиру с большой кухней и с лоджией длинной аж в 12 метров! Правда, ждать моего самого желанного и самого тогда необходимого мне чуда пришлось почти пять лет.

_______

В конце октября 1966 года мне сообщили, что меня отправляют с делегацией кинематографистов в турне по Румынии с премьерой фильма «Туннель», и вскоре меня пригласили в уже знакомый мне отдел культуры ЦК «на собеседование». Я решил, что меня будут стращать, наставлять и т.д., но вдруг меня встречает необыкновенно доброжелательный человек и говорит, что на мне лежит единственная задача – со всеми румынами говорить на румынском языке на любые темы – весело и непринуждённо: «Мы знаем, как они вас любят. Да и ваша роль в «Туннеле» получилась очень интересная». Тут я должен заметить, что роль у меня «получилась» только в румынском варианте – мы с моим партнёром Флорином Персиком говорили на «народном» языке со всякими непристойностями и ругательствами, и даже в советском варианте (с нашей стороны автором был Георгий Владимов) были прекрасные и очень смешные диалоги, но наша грёбаная цензура очень постаралась и вырезала всё самое живое и яркое в моей роли. Делегацию возглавлял Сергей Герасимов, а её членами были министр кинематографии Грузии, режиссёр Юлий Райзман, блистательная Софико Чиаурели, актриса Галина Яцкина и я. И Райзман, и Герасимов поначалу были очень важными и со мной не здоровались, будто меня вовсе не было. Я отвечал им тем же. Райзман через два дня уехал в Москву, так со мной и не поздоровавшись и, естественно, не попрощавшись, а Герасимов, случайно посмотрев «Туннель», (за 10 дней её показывали раз 20), наконец обратил на меня внимание, наговорил кучу комплиментов и, узнав, что я – «свободный художник», предложил устроить меня в штат «Мосфильма». Я был счастлив, но когда позвонил ему уже в Москве, он мне довольно строго сказал, что поскольку я «недостойно вёл себя в Румынии, то даже он ничем помочь мне не может!»

В кафе «Националь» одним из моих приятелей был уникальный человек: «катала» (т.е. профессиональный картёжник); «цеховик» (т.е., подпольный предприниматель), а официально – директор какой-то то ли Гродненской, то ли Гомельской филармонии – щедрый и богатый одессит почти двухметрового роста, необыкновенный рассказчик и очень умный человек, которого звали Люсик Гардт. Прозвище – «Гиббон» или «железный Люсик». В 1968 году я женился на очаровательной женщине Элле, и шесть лет нашей совместной жизни были для меня самыми счастливыми годами в то ненавистное для меня советское время. Каким-то чудом её лучшая подруга оказалась любовницей Люсика, и они часто проводили у нас вечера. Однажды, узнав, что я нигде не работаю, он тут же предложил устроить меня на «Мосфильм». «Какой «Мосфильм»! У меня там куча лютых врагов: Шадур, Гуревич, да ещё меня туда Герасимов не смог устроить!» – «А кто такой Герасимов?! Там главный человек Милькис! И если я ему скажу, чтобы он с семьёй поехал на Новую Землю, он поедет. Я ему сейчас позвоню». И Люсик стал набирать номер.

Я очень хорошо помнил Милькиса – худой, сухонький, хромой – всегда с палочкой – незаметный, тихий и, в общем, симпатичный человек, директор одного из объединений на «Мосфильме». Он приезжал в Бухарест с «проверкой» во время съёмок «Туннеля», и наш директор расшаркивался перед ним и угощал его в ресторане. Однажды я выходил из своего номера и лицом к лицу столкнулся с Милькисом и моим директором, который его сопровождал. И директор нагло вошёл в мой номер и в открытую стал мне хамить. Я так же в наглую попросил его убраться из моего номера. И краем глаза увидел, с каким интересом взглянул на меня Милькис.

Теперь я смотрел на Люсика и ждал, чем всё это закончится.

«Милькис, привет, это я – начал Люсик. – Сейчас рядом со мной сидит мой хороший друг, замечательный актёр Лёва Прыгунов. Надо, чтобы он работал на «Мосфильме». И тут наступила большая пауза. Люсик, слушая Милькиса, кивал головой; «Так… Так… Вот как?… Так…». Наконец, Люсик сказал: «А теперь всё наоборот». Ещё немного послушал, передал привет семье, положил трубку и, улыбаясь, сказал; «Приходи завтра в 10 утра в актёрский отдел».

На следующее утро начальник актёрского отдела Адольф Михайлович Гуревич, про которого говорили «хорошего человека Адольфом не назовут», встретил меня объятиями со словами: «Лев Георгиевич! Наконец-то вы с нами!» И ровно через два месяца они повесили мою фотографию на Доску Почёта «Мосфильма»! Ну, хоть стой, хоть падай! В общем – чудеса развитого Социализма!

А судьба Люсика сложилась чудовищно трагично. Во время одного из его процессов генерал КГБ, присутствовавший на допросе, поклялся, что рано или поздно он его сгноит в тюрьме. Авторитет Люсика был настолько велик, что три раза он выходил из зала суда полностью оправданным – его подельники (все проходившие вместе с ним по «расстрельным» статьям) – его «отмазывали», зная, что они – и сами, и их семьи, – что бы с ними не случилось, будут в полном порядке, если Люсик останется на свободе. Я был свидетель, как Люсик почему-то на нашей квартире со своим молодым приятелем упаковывал два чемодана – чего только там не было! Тёплые вещи, сигареты, деньги, какие-то книжки, банки с икрой – это только то, что было на виду! И всё это они увезли вечером на поезде Москва – Сыктывкар в какую-то колонию строгого режима. А через два года после третьего «Бакинского» дела гебисты стали «обрабатывать» жён подельников Люсика: если они начнут жаловаться своим мужьям, что Люсик им не помогает и убедят их в этом, то мужья будут досрочно освобождены. И, естественно, обрабатывали подельников изнутри, показывая им поддельные документы и письма самого Люсика, клятвенно обещая скосить им сроки наполовину. Кончилось всё тем, что подельники Люсика и их жёны всем этим подлым наветам поверили, его «сдали», а самого Люсика арестовали, судили, дали крупный срок, а в тюрьме перестали лечить. И, как мне рассказывал один из его друзей, Люсик в тюрьме потерял больше сорока килограмм, превратился в гигантский скелет и через полгода умер. Из его подельников никого не выпустили, а некоторым ещё прибавили сроки из-за «новых всплывших обстоятельств», предоставленных ими же самими. К тому же их семьи остались без всякой помощи.

_______

В 1967 году в Украине в городе Славянске я снимался в фильме «Поиск» Одесской киностудии. В группе был объявлен конкурс на лучшее название для фильма. По его сюжету герои искали воду в пустынной части то ли Крыма, то ли Украины. Все съёмки проходили под палящим солнцем в степи, или на поверхности пересохших озёр, сплошь покрытых сетью трещин, похожих на кракелюры древних икон. Конкурс на название фильма в нашей группе выиграл я, предложив название: «Это белое, белое солнце». Но в Гос. Кино название не понравилось, и фильм назвали очень просто: «Поиск». В нашем фильме одну из главных ролей играла актриса Театра Киноактёра Раиса Куркина, жена режиссёра Владимира Мотыля, и она тоже принимала участие в конкурсе на название нашего одесского фильма. И когда вышел на экраны знаменитый фильм Владимира Мотыля «Белое солнце пустыни», в котором Куркина тоже снималась, я понял, что название фильма каким-то образом было «навеяно» (или просто взято) воспоминаниями Раисы Куркиной о конкурсе на фильме «Поиск», чудовищно изуродованном нашей грёбаной цензурой.

Жил я в скромной гостинице Славянска, и в это время там поселились московские цыгане из театра Ромен, у которых в Славянске проходили гастроли. Все они оказались прелестными, интеллигентными людьми, и мы подружились. Как-то получилось, что свободного времени было достаточно, и мы провели несколько замечательных вечеров. Несколько лет после Славянска мы встречались в ресторане ВТО, или на каких-нибудь премьерах как родные! И один из них – Николай – даже был у меня в гостях. Но с годами мы каким-то образом разошлись, и я только смутно помнил, как они выглядели. В середине 80х годов в ресторане Дома кино был чей-то день рождения, и там оказалось много известных актёров, режиссёров и знаменитостей. Из ресторана мы всей компанией отправились пешком в большой особняк знаменитого армянского скульптора и художника Николая Багратовича Никогосяна. Когда-то Микоян разрешил ему построить в самом центре Москвы рядом с Тишинским рынком громадный по тем временам 2х этажный дом. Там – в красоте, очень художественном беспорядке, с избытком армянского коньяка и грузинского вина, под джазовую музыку вдруг непонятно откуда появилась немыслимой красоты молодая девушка, и все наши актёры и режиссёры буквально сошли по ней с ума! И я в том числе! Я краем глаза заметил, какие глупости совершают наши кино и театральные звёзды и с ужасом понял, что и я готов на ещё б0льшие глупости. Два знаменитых актёра чудом не подрались, наши звёзды-актрисы вошли в состояние тупого оцепенения и готовы были разорвать её на части. А девица не оставляла своим колдовским вниманием ни одного человека, и даже наши актрисы в конце концов оценили её превосходство. Я лихорадочно вспоминал трюки и уловки всех своих удачных эротических атак, но тут же осознал, что все они бесполезны – так недосягаемо было это фантастическое создание! И вдруг я поймал её доброжелательный взгляд, а сама она быстро подошла ко мне и, улыбаясь, сказала шёпотом: «Лев, я дочка Николая, – цыгана, с которым вы были в Славянске. Не обращайте на меня внимания, я просто дурачусь!» И очень весело засмеялась. И тут произошло настоящее чудо, точно с моих глаз сошло бельмо – я увидел перед собой милую, славную, простую девушку – весёлую и свободную, а полдюжины наших знаменитых киномужиков были похожи на обезумевших сексуальных маньяков, каким и я чуть было только что не стал.