И мы выехали.

Самое главное чудо, произошедшее в Минске, я описал в своей книге «Сергей Иванович Чудаков и др.», и поэтому просто переношу его в эти свои «Чудеса»:

У Виноградова были две яркие способности – смешить и раздражать. Смешил он немногих, но очень эффектно и виртуозно, а раздражал почти всех просто фактом своего существования – особенно своей мелочностью и формальной дотошностью (он закончил в Ленинграде Юридический факультет). Мы приехали в Минск, поселились в роскошном люксе, ходили завтракать и ужинать в первоклассный ресторан гостиницы, и на третий-четвёртый день нас возненавидели все: метрдотель ресторана, официанты, директорша гостиницы, все менты, стукачи, охранники и дежурные на этажах. И всё из-за Лёни. У нас никогда в жизни не было так много денег, из которых мы все истратили за месяц! И при этом мы не пьянствовали, не устраивали загулов и оргий, не собирали большие компании, но и ни в чём себе не отказывали. Только Лёня каждый раз проверял каждый счёт, как ревизор ОБХСС, каждый раз находил факт обсчёта, каждый раз вызывал метрдотеля, и каждый раз всё заканчивалось бурным скандалом. Лёня был принципиален. Но всеобщая ненависть перешла прежде всего на меня, потому что все понимали, что из нас двоих главный – я. Однажды, примерно через неделю нашего проживания в гостинице «Минск», мы подошли к дежурной по этажу, я взял ключ, и кожей почувствовал неладное: около дежурной стояли метрдотель ресторана, замдиректора гостиницы и ещё какие-то странные, напряжённые люди. Лёне это тоже показалось подозрительным, и на этот раз его интуиция нас спасла. Дежурная сразу по-хамски стала спрашивать, куда из номера подевалась «накидушка» – так у них называлась кружевная тряпка, которой накрывали подушки. Я вспыхнул от её хамства, что-то ей ответил и в это время почувствовал, что Виноградов берёт у меня ключ от номера. Внимание всех присутствующих было приковано только ко мне, и Виноградов совсем незаметно зашёл за угол коридора, где находился наш номер. Я увидел на тупых и напряжённых мордах (иначе не назовёшь) сговор – все очень плохо играли плохо приготовленные роли, причём тут же откуда-то появился милиционер и заявил: «Надо бы проверить, куда подевалась накидушка». Я обомлел, стал заикаться, и в этот момент тихо, как чёрт или ангел, явился Виноградов и сунул мне в руку ключ. Лицо его сияло заметным только мне одному радостным торжеством. «Что значит – проверить? – спросил я. – Вы что, собираетесь меня обыскивать? У вас есть ордер?» «Нет, мы просто зайдём в ваш номер с понятыми». «А кто понятые?» «Вот – мы!» – хором ответили сразу пять человек, которые раньше стояли как посторонние. Метрдотель – отъевшаяся, плотная баба – злорадно и победоносно глядела на нас с Лёней. Мы переглянулись, и Лёня мне подмигнул. «Что ж, пошли», – сказал я, и вся шобла побежала впереди нас, точно зная расположение нашего номера. Когда я открыл дверь, все кинулись к нашим кроватям и остановились, как вкопанные: на обеих наших подушках красовались убогие провинциальные «накидушки». Немая сцена. Как в «Ревизоре». И все были, как дети – что за фокус? И никто не знал, что теперь говорить. А всё было до омерзения просто. Если бы не Виноградов, который мгновенно всё понял, открыл мой чемодан и где-то в глубине нашёл эту вшивую накидушку, они раздули бы своё примитивное лжесвидетельство в уголовное дело и неизвестно, чем бы всё это могло закончиться. А мы с Лёней с первого дня жизни в Минске интуитивно, точно предчувствуя эту историю, стали называть белорусов «партизанами».

Но сейчас, оглядываясь на это давнее происшествие, я понимаю, какое было для меня ЧУДО – удивительная сообразительность Виноградова! С каким злорадством накинулись бы на меня и в Минске, и в Москве – со всякими статьями да фельетонами, и «отмыться» мне бы не удалось никогда. Хорошо ещё, что в те далёкие времена не было «моды» подбрасывать наркотики!

_______

А самое оглушительное чудо с минусом в моей «подвальной» жизни произошло в день моего отъезда на озвучивание минской картины. Мы с Виноградовым наконец-то нашли отличную комнату на Ново-Басманной улице, и я решил перевезти туда свои пожитки из подвала перед самым отъездом в Минск. Я упаковал американские джинсы, которые ещё ни разу не надевал, уникальный «штатский» костюм, а также все самые классные вещи, купленные у итальянцев, в большой чемодан, а сам в какой-то убогой майке, драных джинсах и тапочках пошёл ловить такси. Минут через 15 я подъехал ко входу в мой подвал, спустился вниз и… обомлел. Ни чемодана, ни канадской куртки, ни моего портрета, написанного Мишей Кулаковым, в комнате не было! В соседней комнате – у хозяйки Любки-алкоголички – шла очередная пьянка, а когда я ворвался к ней, но ещё ничего не успел сказать, она заголосила: «Я ничего не знаю! Я ничего не брала!! Я в комнату не заходи-и-ила!!!» И т. д.… Я уговорил таксиста подвезти меня к милиции, какой-то мент поехал со мной в подвал, но, увидев пьяную Любку, махнул рукой: «Сами разбирайтесь!» К моему удивлению, билет на поезд и мой паспорт лежали на тумбочке нетронутыми. Так в 27 лет я остался абсолютно без всего! Целый чемодан самых модных, самых лучших вещей! Две пары настоящих ни разу не надёванных американских джинсов! Уникальный «штатский» тёмно-синий костюм! Фантастическая канадская куртка на меху с капюшоном! И сколько всякой мелочи – носков, маек, трусов, рубашек! И всё – фирменное! Да-а… По тем временам это было чудо с Громадным минусом! Но когда мы с Виноградовым наскребли к вечеру плохонькие брючки, туфли не по размеру и какую-то куртку, и он пошёл меня провожать на Белорусский вокзал, я забыл о своих потерях и стал рассказывать ему какую-то смешную историю. Он вдруг остановился и, внимательно на меня посмотрев, сказал: «Ты сумасшедший, или притворяешься?»

_______

Когда Эфрос ушёл из Центрального Детского Театра, меня один довольно странный молодой человек, назвавшийся режиссёром, стал уговаривать перейти в театр им. Станиславского, главным режиссёром которого был Борис Александрович Львов-Анохин. Я ничего о нём не знал, но странный молодой человек сказал, что Б.А. намерен дать мне все главные роли молодых героев! И я ему сдуру поверил. Без Эфроса работать в детском театре было абсолютно бессмысленно, и я перешёл в театр им. Станиславского. Позже оказалось, что Львов-Анохин был даже не «голубым», а ярко «синим», переходящим в «фиолетовые»! И ещё оказалось, что он «по уши» в меня влюбился, и, разговаривая со мной, всегда краснел, потел и заикался. Театр был омерзительным, как большинство наших театров: «власть» в театре была у небольшой кучки бездарных и наглых артистов, и даже великолепного актёра Евгения Урбанского они всячески гнобили. Меня артисты встретили почти в штыки, и единственным моим товарищем стал Урбанский. Когда вышел фильм «Они шли на восток», на меня стали смотреть немножко по-другому, а наша бездарная «верхушка» лопалась от зависти. И вдруг – бомба! В театр из отдела культуры ЦК КПСС приходит телеграмма с просьбой отпустить меня на съёмки фильма «Тристан и Изольда» в Италию и Югославию на четыре месяца, где я должен играть роль Тристана! И наша «верхушка» резко меняет ко мне отношение и начинает меня всячески «обхаживать». Секретарём парткома театра был Евгений Леонов, но он почему-то отказался давать мне необходимую для выезда «характеристику». И когда Женя Урбанский (заместитель парторга) привёл меня в Райком партии на собеседование, мне всё стало ясно. За столом сидело человек восемь каких-то серых стариков и старушек, и на их лицах была уже готовая маска злобы и неприязни ко мне. Главный старик начал читать мою биографию: «Родился в Алма-Ате, учился в Ленинграде, живёте в Москве, а теперь в Италию собрались?» И я понял, что КГБ уже всё за всех решил! И мы с Урбанским пошли в ресторан ВТО и выпили бутылку водки. «Верхушка», узнав, что я уже никуда не поеду, стала мне мстить за своё «унижение», но зато остальные актёры ко мне подобрели. А Львов Анохин, окончательно поняв мою железную и неколебимую гетеросексуальную ориентацию, ко мне охладел и стал давать мне какие-то ничтожные роли. И я ушёл из этого театра. (К моему великому счастью!)

А чудеса на Мосфильме продолжались. Как-то я столкнулся в коридоре 1го корпуса (там всегда были кабинеты «важных» фильмов совместного производства) с плотным, забавным мужиком, говорившим с иностранным акцентом. Он ткнул меня в грудь: «Ты Прыгунов?» «Да, – говорю я». «Ты алкоголик?» «Нет». «Ты психический больной?» «Да нет, вроде». «Ты наркоман?» «Да нет же!» «Я румынский режиссёр Франчиск Мунтяну, снимаю совместный фильм «Туннель». Ты сейчас где-то в отъезде?» «Да нет, НЕТ!» – мне уже стал надоедать этот разговор. «Ты будешь у меня сниматься?» «Я-то буду, только они мне не дадут. Я – не выездной». «Пошли со мной!» И он меня повёл совсем недалеко в большую комнату, где находился весь «штаб» картины. В комнате было довольно много народу – как потом оказалось, все главные лица группы. Мунтяну выставил меня перед собой и торжественно объявил: «Вот Прыгунов. Он не алкоголик, не наркоман, не психический, сейчас свободен и он будет играть роль Гриши». В комнате стояла полная тишина, и я видел, как на меня смотрели работники группы – одни с нескрываемой симпатией, а другие во главе с директором с такой же нескрываемой злобой. Как выяснилось позже, на следующий день в так наз. «Зарубежной редакции» Франчиску Мунтяну заявили, что Прыгунов ни при каких обстоятельствах сниматься у него не будет. На что тот в свою очередь заявил, что, как автор сценария и как режиссёр, он продлевает на два месяца подготовительный период, пока не найдёт такого же достойного исполнителя, как Прыгунов.

А всё было просто – в Румынии к власти пришёл Чаушеску, и наше полип-бюро из кожи лезло, чтобы как можно быстрее начать наводить всякие мосты, и им казалось, что КИНО – самый лучший из всех мостов. И Мунтяну прекрасно этой ситуацией пользовался. К тому же, он видел меня в фильме де Сантиса, где я ему очень понравился. Так я попал в «Туннель» и через пару недель ехал в поезде в Бухарест в одном купе с директором – махровым гэбистом и такой же махровой гэбисткой-переводчицей. И когда мы проезжали по мосту через реку Тиссу, по которой проходит государственная граница, я открыл верхнее окно и нагло, во весь голос заорал: «Свобода!!!», хотя прекрасно знал, что румыны беженцев выдают. Но не позволить себе поиздеваться над этими двумя уродами я никак не мог, и потом, во всё время съёмок, если что-то не нравилось моему гнусному директору, и он устраивал мне какую-нибудь фальшивую сцену, я всегда злорадно ему отвечал: «Выпустили, теперь ешьте!» Единственный момент, который меня полоснул как ножом по сердцу, был, когда я открыл свой заграничный паспорт: там на одной странице стояла трёхмесячная виза в Италию, а на другой такая же в Югославию, но обе были крест накрест перечёркнуты печатями: АННУЛИРОВАНО! Меня больше месяца ждали в Италии, но Комитет Гос. Безопасности выпускать меня отказался, хотя отдел ЦК, заработавший на мне всего год назад больше ста тысяч долларов, очень на этом настаивал.

У нас с Виноградовым была игра, отношение к которой у нас обоих было до смешного серьёзным. Называлась она «Дисциплина». Если надо было сделать что-нибудь трудоёмкое или неприятное – сгонять за водкой, вынести помойное ведро, помыть пол и т.д., то первый, кто скажет «дисциплина», переносит эту задачу на другого. В этой игре я всегда проигрывал – еврейско-цыганские мозги Виноградова срабатывали первыми, и я вечно был в проигрыше. А у вагона поезда Москва-Бухарест Виноградов, провожавший меня, вдруг заявляет мне, что я за эти два месяца в Румынии должен выучить румынский язык! ДИСЦИПЛИНА! И в купе поезда я с первой минуты насел на нашу переводчицу и спрашивал её всё время: Чей аста? Чей аста? (Что это? Как по румынски?) Она поначалу очень подозрительно спрашивала: А зачем это тебе?! «Чтобы поддержать Честь своей Страны!» – отвечал я ей. И я, как губка, впитывал каждое слово и выражение. А когда нас через двое суток встретили в Бухаресте румыны, я обрушил на них все запомнившиеся мне румынские слова, и они были в полном восторге! Как, кстати и наш гэбист-директор. ДИСЦИПЛИНА, одно слово!

В Бухаресте в то время была вольная и дешёвая жизнь – Франчиск Мунтяну оказался довольно богатым и знаменитым писателем, и каждый вечер приглашал меня со своим помощником в ночные бары, так что мой румынский улучшался с каждым днём, и в конце концов это стало бесить и моего директора, и нашу переводчицу. И они объявили мне открытую войну. Да ещё у меня начался бешеный роман с очаровательной молоденькой румынской певицей, и уже через месяц на просмотре какого-то румынского фильма я имел наглость поправить нашу переводчицу, чем вызвал бурную радость румын, знавших русский язык, и ещё более лютую ненависть переводчицы. Но я прекрасно понимал, что терять мне уже было нечего. Зато, когда вся наша группа через два с половиной месяца приехала в Москву снимать павильоны, я пригласил в «Националь» нашего партнёра – знаменитого румынского певца и актёра Иона Дикисяну, и мы на глазах у Виноградова и всей нашей братии стали абсолютно свободно болтать по румынски! Браво, ДИСЦИПЛИНА, браво, Виноградов!

Перед самым отъездом из Румынии Румынское «Госкино» приняло решение заменить одного из своих актёров другим, более знаменитым и более подходящим актёром на самую главную румынскую роль. И мой директор решил воспользоваться этой заменой и меня буквально выкинуть из картины, поскольку мы с этим персонажем были ведущей «парой». Всё это держалось в строжайшем секрете, а Франчиску Мунтяну сказали, что я отказался от съёмок, исчез из Москвы, и найти меня невозможно. И – новое Чудо! Актёр театра, где я тогда работал, тоже играл роль в «Туннеле», и он довольно злорадно «проговорился», что через день назначена павильонная съёмка, и что меня сняли с роли. Я «успел» не удивиться и с улыбкой сказал, что я об этом знаю, и что теперь всю свою энергию я направлю на работу над «нашей с ним» ролью! Дело в том, что после возвращения из Румынии меня назначили играть с ним «на пару» одну и ту же роль. Через десять минут я дозвонился до Мунтяну, терпеливо выслушал его страстный монолог отменным русским матом, и когда он узнал, что это новая провокация нашего директора, потребовал, чтобы я немедленно приехал к нему в гостиницу. У него в номере мы придумали блистательный план – нашли несколько сцен, где моего будущего партнёра не было, да ещё в одной из этих сцен было много техники и несколько сот человек массовки! И на следующий день он с каким-то представителем румынского посольства предъявил нашему Госкино иск на неподъёмную для «Мосфильма» сумму, если эта явно гэбистская провокация осуществится. Естественно, если бы моя ничтожная персона могла бы повлиять на какие-то государственные дела, деньги на эту операцию нашли бы мгновенно, но на самом низком «верху» решили, что «овчинка выделки не стоит». «Только я тебя умоляю – не дразни больше директора!» – сказал мне по телефону Франчиск накануне съёмочного дня. Ну, уж дудки! Перед началом съёмок я подошёл к директору и сказал ему с нескрываемым удовольствием: «Ну что, Марк Львович, и на этот раз сорвалось?!» Я точно знал, что он мне сделает ещё кучу гадостей и решил всячески и по любому поводу ему в этом помогать. Кончилось тем, что он стал от меня шарахаться. А месть его была до смехотворного примитивной: он написал на меня донос в КГБ, в который даже они не поверили, где обвинил меня во всех возможных грехах, кроме скотоложества и убийства.