Дня через два-три Женя пригласила меня в ресторан «Прагу». «Можешь не волноваться, – сказала она. – Им дадут по меньшей мере 15 суток! Да и «Прага» – не ИХ ресторан!» И мы пошли с Женей в «Прагу». Когда мы поднялись на второй этаж и вошли в главный зал, мне стало дурно: справа была эстрада с небольшим оркестром, а прямо перед нами стоял длинный стол, на котором лицом к нам сидели девицы, а спиной – вся ракитинская банда! Одна из девиц мгновенно нас узнала, и всё, что произошло дальше, походило на кадры голливудского фильма из «ревущих двадцатых»! Все мужики медленно повернулись, затем без всякой команды встали из-за стола и так же медленно, подойдя вплотную ко мне, взяли меня под локотки и повели по залу. «Только не здесь!» – закричали официанты, и вся толпа повернула по лестнице на третий «технический» этаж. Женя пыталась что-то лепетать, угрожать, просить, но её никто не слушал. А я тупо шёл на ватных ногах, прекрасно понимая, что сейчас они отделают меня по высшему разряду, и только одна мысль торчала в голове – как спасти лицо?! И вот, когда меня поставили спиной к стене, как приговорённого к расстрелу, случилось очередное, но очень тогда необходимое мне чудо. «Постой-постой! – закричал «человек со шрамом» Марчелло – Это ТЫ снимался в «Утренних поездах»? «Я!» – радостно выдохнул я. Тут Марчелло стал хвалить меня, сказал, что он два раза смотрел фильм, и что достаточно дать ему (мне) по шее, но лицо не портить! Что на моё счастье и было тут же сделано!

Но дальше – сплошные чудеса! Куда бы я (или мы с Женей) не заходили, мы всегда натыкались на «ракитинских»! А с красавцем Марчелло даже стали приятелями: он рассказал мне, что несколько раз пытался поступить в театральный институт, но… «меня не брали…из-за шрама!» А однажды ближе к весне, когда поздно вечером мы сидели в кафе «Артистик», в дверях появился небритый, в галошах на босые ноги, и явно в чужом пальто сам Виктор Ракитин! Как голодный ястреб оглядел кафе, увидел меня и жестом позвал к себе. «Дай 10 рублей на такси! Я сбежал из милиции!» И распахнул пальто – он был абсолютно голый. Слава богу, у меня была десятка. Он взял деньги и исчез. Но дальше! В каком бы кафе или ресторане мы не встречались, Ракитин всегда посылал на мой стол бутылку вина, или даже коньяка! Последний раз я видел его и всю его банду в кафе гостиницы «Москва», и ко мне за стол подсаживались то Марчелло, то Ракитин, то ещё кто-нибудь, и я понял из их рассказов, что на следующий день их всех забирают! И грозит им по совокупности от семи до десяти лет колонии строгого режима! А жизнь самого Ракитина закончилась трагически – его года через два просто застрелили в лагере, оформив это убийство как «попытку к бегству». Лет через десять я встретил Марчелло, который бросился ко мне, как к лучшему другу. Из его рассказов я понял, что Ракитин был до последней секунды «неуправляемый» – нокаутировал всякого, кто ему был не по нраву. Марчелло я больше никогда не видел и ничего о нём не слышал. А с Женей мы расстались как-то само собой. Я выехал из своего «кузнечного» подвала, много снимался, ездил по стране и как-то встретил Женю на киностудии «Мосфильм»! Куда она устроилась ассистенткой по реквизиту! (По заданию «конторы»?) Она разговаривала со мной застенчиво и смущённо, и это было невероятно трогательно! Я тогда спросил её: «А помнишь, как ты обещала привести ко мне Никиту Хрущёва?» Она засмеялась и… заплакала, улыбаясь. Вот такой я её запомнил навсегда. Больше я её никогда не видел. Но всегда с нежностью вспоминал её острый ум и необузданный нрав.

_______

После съёмок у Де Сантиса я попал в чёрный список. Я понял это не сразу. Меня вдруг перестали приглашать на «пробы». Позже оказалось, что мою карточку просто изъяли из картотеки Актёрского отдела! Всё это было последствием скандала во время съёмок, когда безостановочно снимали одного меня, а я не всегда успевал «вовремя» подойти к котлу, из которого кормили советскую группу в обеденный перерыв. В августе под Полтавой жара днём доходила до 42 градусов в тени. Снимали на солнце. На мне была одета тяжёлая шерстяная солдатская форма, а на лице была наклеена так наз. «небритость» – толстый слой коротко настриженных чьих-то волос, которые впивались в кожу лица, и от которых через десять минут тебя начинало трясти. Одно это – страшная мука. Но всё вместе!.. Вокруг «нашего» котла под брезентовым тентом стояли какие-то чудовищные столы, сбитые из старых досок, а вокруг столов на вкопанных в землю колах кое-как держались прибитые к ним дощечки – вот на них-то мы все сидели. Недалеко от тента стоял большой чистенький вагон, в котором обедала итальянская группа, и всех итальянцев обслуживали явно отобранные красотки в коротеньких юбочках. Я почти всегда приходил к котлу последним и простаивал в очереди минут двадцать. ГДЕ были ассистенты режиссёра?! Администраторы?! Второй режиссёр?! От одного воспоминания об этом хамском отношении администрации к своим актёрам во мне до сих пор кипит ярость, которую я тогда не сдержал к своему счастью-несчастью. Началось ещё в поезде – главный гэбист картины прочитал мне целую лекцию, как мне надо себя вести. И самое главное – я не должен был подходить к ним ближе, чем на три шага!.. «Но ведь я играю роль итальянца!» «Это не имеет никакого значения!» В это безумие сейчас трудно поверить, но, увы, всё было именно так. Я долго не мог понять – почему хвастливый и тщеславный Советский Союз, ТАК заботящийся, как сейчас говорят, о своём image`е, с таким наплевательством относился к полному бесправию советских актёров по сравнению с иностранными! Да ещё не стесняясь, в открытую! И какое рабское подобострастие было у всех наших ко всем итальянцам! Всю зиму они снимали вторую, «зимнюю» серию, которая оказалась невероятно тяжёлой и для советских, и для итальянцев и, совершенно естественно, трудности сплотили обе группы. Но! Это был первый совместный фильм коммунистов и капиталистов! Можно себе представить, какой был «подготовительный период» у наших славных гэбистов! Б0льшая часть (а я думаю, процентов 80 с нашей стороны) были завербованы, что они продемонстрировали с первых съёмочных дней. Со мной вдруг все захотели дружить, и каждый из них предупреждал, что вот «с этим» или «с тем» ни в коем случае нельзя быть откровенным! Я уверен, что почти за два года совместной работы некоторых итальянцев наши «профессионалы» успели обработать и завербовать, и всё это ещё более скрепило дружбу представителей «разных миров». К тому же некоторых итальянцев – человек восемь-десять вместе с де Сантисом – наша «проверенная» администрация по выходным дням вывозила из Полтавы в окрестные деревни, где они скупали иконы, и поздно вечером, почти ночью, они возвращались, нагруженные мешками, чемоданами и свёртками, в гостиницу. А когда съёмки закончились, и группа вернулась в Москву, мы с Чудаковым водили де Сантиса по мастерским наших московских друзей-художников, где он на моих глазах, безбожно торгуясь, покупал, в основном, дешёвые иконы. И в Италии у коммуниста де Сантиса несколько лет был небольшой магазин русских и украинских икон – мне это известно достоверно. Думаю, что покупать и вывозить иконы разрешали как раз тем, кто был завербован. А на иконы им нужны были советские деньги, и они продавали пиджаки и рубашки, свитера и всё остальное членам группы. Так что обращать внимание на проблемы какого-то молодого и неизвестного актёра им не очень-то хотелось. Но я всё же успел часть своего «гигантского» гонорара потратить на отличные итальянские шмотки! А что касается «нашей стороны», то и чиновники, и вся студийная администрация относилась к своим актёрам, как к сброду, как к крепостным, да сюда ещё примешивались разного рода скрытые комплексы – от зависти до ненависти. Однажды в особенно жаркий день я, как обычно, подошёл к котлу последним и, получив оловянную миску баланды, стал искать место за каким-нибудь столом. И кто-то из «наших», показывая на кол, торчащий у стола, крикнул: «Садись сюда!» Все заржали, а я растерянно оглянулся и увидел, что изо всех окон «итальянского» вагона на меня смотрят итальянцы, показывая на меня пальцами, и тоже ржут, как в цирке! У меня потемнело в глазах от ярости и… меня понесло! Я швырнул на землю миску и стал кричать в истерике, как я их всех ненавижу и что я думаю о советской власти, о КГБ, о стукачах и подлых коммунистах! Меня пытались остановить, повалили на землю, я с кем-то даже подрался, а в конце концов, отряхнувшись, в наглую зашёл по ступенькам в «итальянский» вагон и, стоя в дверях, торжественно объявил, что «с этого дня я буду обедать только здесь!» Должен признаться, что всю свою жизнь я буду благодарен Судьбе за это великое ЧУДО, за этот мой безнадёжный, но очень драгоценный для своей души и всего моего будущего поступок, который я совершил на глазах четырёх-пяти десятков самых что ни на есть проверенных трусливых рабов: я перешёл за флажки! И, конечно же мне этого никто из «конторы» не простил. И не простит никогда!

_______

Инженер, отдавший мне «в аренду» кузнечный подвал, абсолютно не пригодный для жилья, и который я за два года облагородил, как бы случайно зашёл ко мне, а на следующий день послал в мой подвал мента с какой-то чиновницей, и меня попросили его срочно освободить. Через полгода, после отчаянных мытарств, я снял мой самый любимый подвал в Фурманном переулке, про который я даже написал стих:

Вспоминаю подвал на Фурманном…

О, блаженные те года!

С лёгким сердцем, пустым карманом,

а в окне – чьи-то ноги всегда.

Покосившаяся колокольня,

улиц шум, пьяный говор дворов,

во дворе, как в каменоломне:

эхо смеха и бранных слов.

Двор мой пуст. Душный день отработал,

а в подвале моём, как в гробу:

сумрак, тишь и одна лишь забота –

как проклятую эту судьбу

переделать, стереть до дырки,

а ещё б – улететь, как дым!

(Говорят, сбежать из Бутырки

удалось лишь двоим-троим…)

Дни мои шелестят, как листочки

из блокнотика-черновика.

Я давно уж дошёл до точки,

до последней, наверняка.

Может, так и остаться в подвале?

В общем, разницы никакой:

там – до гроба карабкаться к славе,

здесь – уже тишина и покой.

2011г.

Новый подвал был меньше первого, но теплее и суше, хотя походил скорее на склеп. Как-то я познакомился с очень симпатичной молодой американкой, мы много гуляли, два вечера ужинали в «Национале», и я даже нашёл кинотеатр, в котором показывали мой итальянский фильм. И фильм, и моя роль в нём, и моё «положение в обществе» произвели на неё такое невероятное впечатление, что она с радостью согласилась поздно вечером пойти ко мне. Когда она по каменным ступенькам спустилась в мой подвал, она решила, что это какая-то шутка, похожая на кадры из «Сладкой жизни». А когда она осознала мою безнадёжную советскую реальность, она села на ступеньку и горько, абсолютно искренне заплакала. Потом объяснила, что очень боится начать нашу «Love affair», потому что предчувствует много страданий, которые её ждут впереди. И я проводил её до такси. А месяца через два я получил на один из моих запасных адресов записку с просьбой позвонить по такому-то телефону. И в конце концов мне передали пакет, в котором были две пары роскошных новых «настоящих» американских джинсов (одна пара белых, а другая синих), в карманах которых были фотографии её двухэтажной виллы с бассейном, снятые с разных ракурсов, и ещё пакет американских газет с рецензиями на фильм Де Сантиса, в которых фильм ругали, а меня хвалили, и строчки обо мне (Lev Prygunov –apparently Russian) были подчёркнуты красным карандашом ! Всё это по тем временам было фантастическим Чудом!

Но дальше – как же дальше-то без чудес?!.. Меня точно кто-то проверял «на вшивость», а потом, убедившись, что я не сломался, тут же подбрасывал мне, как голодному псу, какой-нибудь кусок – то скудный, лишь бы я не сдох, то пожирней, чтобы я набрался сил. Иногда я почти реально чувствовал над собой невидимую и неведомую ДЛАНЬ! Мне казалось, что меня оберегают мои прапрадед, прадед и дед – священники по маме – протоиерей Николай (дед), священник Иван (прадед) и безымянный священник (прапрадед) – как и моя мама – все Ржевские. (Прапрадед откуда-то то ли из Воронежа, то ли из Орла). И вот об этом мой стишок:

Там наверху, а может быть внизу,

поскольку мы не знаем ориентиров,

меня, как драгоценную лозу,

оберегает стайка Серафимов.

Чего не скажешь о земных путях,

где легионы бесов козлоногих

устраивают пляски на костях

живых, или уже убитых многих.

Так по ночам, как будто в бурю, в шторм

ещё во сне шепча слова молитвы,

под яростное громыханье штор

я просыпаюсь в самом сердце битвы.

Но шторы неподвижны. Слышен писк,

визг, верещание смердящих тварей,

точно прибитых крысоловкой крыс,

или стенанье жертв ночных аварий.

Очнулся. Тишина. Глаза открыл…

Свет кажется сквозь шторы бледно-алым.

Меня десятки шестикратных крыл

овеивают мирным опахалом!

Осенью 1964 года я был «неожиданно» приглашён на съёмки в фильме «Дети дон Кихота» – на одну из главных ролей. Оказалось, они начали снимать в этой роли другого актёра, но он не понравился нашему киноначальству, и тогда, скрепя сердце, они «позволили» снимать в этой роли неугодного им актёра из чёрного списка. Их рассуждения можно понять – сценарий был средний, и они не рассчитывали, что этот фильм на долгие годы станет популярным. И когда съёмки закончились, происходит полное повторение точно такой же истории. Мы с моим другом Леонидом Виноградовым часто ходили по коридорам «Мосфильма», и я время от времени заглядывал в киногруппы, находившиеся «в подготовительном периоде», и спрашивал, работает ли у них какой-нибудь мифический ассистент оператора. Иногда мне тут же предлагали устроить фотопробу на какую-нибудь роль – а большего мне не надо было – за каждую платили рублей восемь-десять. И однажды на меня в коридоре буквально прыгает какой-то смешной молодой человек, представляется режиссёром Белорусской киностудии и говорит, что несколько дней не может меня найти. Оказывается, он закончил съёмки «отличной комедии», но министр кинематографии забраковал исполнителя главной роли, и кто-то из редакторов сказал, что если он «уговорит сниматься в этой роли Прыгунова, то фильм запустят снова!» Я, слава богу, сообразил, что сейчас ответ давать рано, и мы договорились, что я на днях, как только прочитаю сценарий, пошлю ему на студию телеграмму, «потому что у меня есть кое-какие предложения…» Сценарий оказался почти таким же бездарным, какой был на «Казахфильме», но выхода у меня не было. На следующий день я послал на имя режиссёра телеграмму, в которой выставил несколько требований, совершенно наглых для «крепостного советского артиста» с точки зрения чиновников «Гос. Кино». Минская студия собиралась переснять меня за 20 съёмочных дней, хотя у прежнего исполнителя их было 30. Я потребовал, чтобы мой договор тоже был на 30 съёмочных дней. Самое наглое требование было о повышении моей ставки – у меня на итальянской картине была ставка 16р.50коп. за съёмочный день. А здесь я заявил, что буду сниматься только по ставке 20р.! И, наконец, – мой друг и помощник Виноградов – профессиональный сценарист и «отличный актёр», и ему надо придумать (или он сам придумает) небольшой эпизод на 500 рублей. Иначе у меня… И в этот же вечер на мой главный адрес: Москва, К – 9. До востребования, пришла телеграмма: «Все ваши условия приняты срочно выезжайте Минск».