И выходит, что у каждого своя торговля. Кто товаром, кто честью, кто улыбкой. А мы, слуги, всё видим, всё слышим, и молчим.

Пока другие цены сбивают, мы цену людскую запоминаем.

Вот и весь мой базар. Купил, что надо, но домой принёс не только рыбу да крупу, а и целую повесть о жизни, где всё то же самое, что в лавках. Кто дороже, кто дешевле, кто вовсе без цены.

Свадьба Павлуши.

Весна в тот год пришла рано. Вся улица в лужах, солнце в окошках играет, воробьи по крышам скачут, будто новоселье справляют. И в доме нашем тоже затеялось событие не малое. Женится, стало быть, Павел Григорьевич, сын наших господ.

Невеста его, барышня Ксения Аркадьевна Голубцова, из небогатого дворянства. Отец её, Аркадий Петрович, бывший уездный заседатель, человек степенный, но без средств. Мать, Варвара Тимофеевна, разговорчивая, как сорока на воротах, а все дела ведёт по словам:

— главное, чтобы благородно выглядело.

Ксения же, девица видная, хотя не красавица по модным альбомам. Лицо у неё ясное, глаза серые, серьёзные, походка тихая, речь ровная. Взгляд у неё такой, вроде ничего особенного, а глянет раз, и будто знает про тебя больше, чем ты сам. Скромна, но с характером, как вода подо льдом. С виду тихо, а попробуй тронь, течением снесёт.

Как барыня узнала, что сын решил жениться, радости-то было не то чтобы чрезмерно, а скорее, с сомнением.

— Ах, Павлуша, — говорит, — а приданое у неё какое?

— Скромное, маменька, — отвечает. — Зато сердце доброе.

— Сердце, милый мой, не постелешь на кушетку и не наденешь на ужин, — вздыхает барыня.

Барин же, человек пожилой, расчётливый, только хмыкнул:

— Эх, Павел, знал бы ты, как я ради твоего счастья служил тридцать лет! А ты теперь, в дом нищих родственников приведёшь.

Но делать нечего. Помолвку объявили, гостей позвали, свадьбу назначили на середину апреля.

Готовиться начали за неделю. Барыня распоряжалась, как будто сама замуж идёт:

— Стол должен быть богатый, но без излишеств, — говорит. — Не московский же бал, а семейное торжество.

И добавляет тихонько:

— Только смотри, Савелий, чтоб рыбу купить не самую дорогую, но чтобы выглядела свежо. А икры… Возьми ложку, но чтоб гости думали, будто много.

Барин тем временем вздыхает, бумажки свои пересчитывает.

— Приданое, — говорит, — на бумаге. «Сундук да самовар». А расходы все на мне! Где справедливость?

Я слушаю да молчу. Барин жалуется, барыня экономит, а Павлуша сияет, будто его на службу в рай назначили.

День свадьбы выдался ясный, с утренним звоном и запахом талого снега. В церкви народу, как на ярмарке. Все родственники, соседи, чиновники, даже отец Филарет пришёл в новом облачении, золотом переливается.

Невеста стояла смирно, как свечка, в белом платье с голубым поясом, фата тонкая, будто дым над головой. Павлуша рядом, щеки румяные, губы дрожат, глаза то на священника, то на Ксению.

Когда венчали, Ксения не плакала, а только голову опустила, как будто знала, что не праздник это, а начало службы. Только другой, женской, без выходных.

После венчания все повалили домой, где стол накрыт в зале, скатерть белая, свечи, запах жаркого, а за пианино, двоюродная сестрица из губернии, играет мазурку, будто клавиши ей в наследство достались.

Барыня суетится, велит всем садиться, улыбается, но видно, считает каждое блюдо.

— Подайте щи рыбные, но не переливайте! — шепчет мне. — Пусть видят, что у нас вкус, а не расточительство.

Барин сидит во главе стола, лицо у него важное, но глаза косо смотрят на бутылки.

— Сколько стоит этот херес? — спрашивает он шёпотом.

— Полтора рубля, ваше благородие.

— Много! Надо было взять рижское, дешевле.

А гости довольны. Едят, пьют, смеются. Отец невесты, Аркадий Петрович, после третьей рюмки пустился в воспоминания о службе:

— Когда я заседал в уезде… — и дальше длинно, с примерами.

Мать Ксении всё время поправляла дочь:

— Сиди прямо, Ксенюшка! Не торопись с ложкой! Улыбнись гостю, вон тому, в пенсне!

А Павлуша тем временем уже третий бокал шампанского опустошил, да всё смотрит на жену, будто не верит, что уж законно его.

К вечеру пошли танцы. Кто покруче, мазурку, кто попроще, кадриль. Местный исправник запевал, купчиха хихикала, барышни хором визжали. Павлуша пригласил Ксению, та скромно встала, поклонилась, и пошли они, легко, тихо, как будто всю жизнь вместе шагали.

Сбоку стояла тётушка барина, старуха с лицом суровым.

— Всё хорошо, — говорит, — да не верю я этим нежным лицам. Слишком молчит, значит, думает. А думать женщине, вредно.

Я от себя добавил мысленно:

«Молчаливая жена — это, сударыня, редкость и счастье. Берегите, пока не заговорила».

Поздно вечером молодые уехали к себе в комнату. Барыня велела готовить «брачную опочивальню».

— Поставь, Савелий, лампу, да цветы в вазу, да чтоб всё чинно, но без излишеств, — шепчет.

Ну, чинно я поставил, как полагается. Сам, разумеется, ушёл.

А что потом было, я узнал на другой день от горничной Дуняши. Та уж девка языкатая, всё видит, всё знает.

— Ох, Савелий, — говорит, — барыня-то наша вчера невесту прямо до дверей довела, наставляла: «будь терпелива, слушай мужа, и не задавайся». А Павлуша, бедняга, так волновался, что, говорят, даже забыли свечку задуть.

— А как Ксения? — спрашиваю.

— Ксения? Да та спокойна, как всегда. Только утром встала раньше всех, сама чай приготовила и барыне подала. Та даже опешила!

Через день за столом уже сидели как семья. Барин смягчился. Говорил, что «девка серьёзная», барыня хвалилась соседям:

— Наши молодые, пример! Ксения-то такая хозяйственная! Сама кладовку проверила, соль пересчитала.

А я наблюдаю и думаю:

Вот ведь как жизнь устроена. Сначала все про приданое спорят, потом, кто кому чай подал. А счастье-то, поди, не в сундуке и не в счетах, а в том, чтоб молча глядеть друг на друга и не жалеть, что венчались.

Через неделю был у нас семейный обед. Сидят, смеются, вспоминают свадьбу. Аркадий Петрович опять рассказывает про службу, Варвара Тимофеевна жалуется на дороговизну свечей, а Павлуша с Ксенией переглядываются, без слов, но с теплом.

И я понял. Может, у неё приданое и скромное, зато в глазах, мир и терпение.

А барин всё ворчит:

— Эх, молоды, глупы. Счастье своё тратят, как жалованье, без расчёта.

А барыня отвечает:

— Главное, чтобы прилично было.

А я про себя думаю:

«Приличие — это у кого стол серебром блестит. А счастье, у кого чай вдвоём по утрам паром дышит».

Вот так и женился наш Павел Григорьевич.

Без музыки заграничной, без богатства, но с девицей честной, с сердцем добрым.

И если кто спросит, доволен ли я их союзом, скажу просто:

Когда жена с утра мужа встречает улыбкой, а не словами, вот это и есть благословение, без всякого приданого.

Высокое посещение.

Случилось то событие в начале лета, когда липы ещё только собирались цвести, а у нас в городе уже стоял шум и переполох, будто царь собственною персоной собрался пожаловать. Говорили, едет сам губернатор Его Превосходительство, по поручению императорскому, ревизовать город и порядок смотреть.

Как только слух пошёл, все сразу засуетились. В управе бежали, как тараканы под светом. Бумажки перекладывают, печати ставят, двери красят. На базаре с утра весь говор об этом. Одна торговка говорит:

— Слыхала, Марфуша, губернатор будет спрашивать, как живём!

— А мы что? — отвечает другая. — Мы скажем: «Слава Богу, всё хорошо!»

— А если спросит, чего не хватает?

— Так не хватало бы, не живы бы были! — заключает первая, и обе перекрестились.

Я же слушаю и думаю:

«Умный народ! Знает, что правду говорить, себе дороже».

В доме нашем тоже тревога. Барин с утра надел мундир, хоть и в отставке давно, да всё же надеется показаться перед начальством.

— Может, и вспомнят.

Барыня распоряжается:

— Окна мыть, занавески повесить, цветы на подоконники выставить.

Павлуша, теперь уже женатый, ворчит:

— Маменька, к нам ведь губернатор не зайдёт.

— Мало ли, вдруг проезжать будет, — отвечает барыня. — Чтоб не подумал, будто мы люди неслужилые.

Я и окна вымыл, и ступени подмёл, а сам всё думаю:

«Насколько же у них сердце к начальству мягче, чем к ближним».

Накануне приезда, не город, а театр. Улицы песком посыпали, ямы засыпали, даже лавки перед церковью выровняли. На площади вывесили портрет императорский, а под ним, лозунг на картоне:

> «Благодарный город встречает своего благодетеля».

К вечеру подъехали жандармы, офицеры, городничий с помощником, все в мундирах, пуговицы начищены, сапоги блестят, как зеркало. В гостинице на главной улице целый день суета. Ставят кровать новую, зеркала моют, кухарка плачет:

— Как я им всем успею котлеты жарить!

На другой день утром к десяти часам ударили колокола. Народ со всех улиц стекаться стал, кто с ребёнком, кто просто поглядеть. Я, разумеется, тоже пошёл. Ведь где народ, там и правда, а где правда, там и я её ищу, (да всё не нахожу).

К полудню показалась карета, чёрная, лакированная, на четырёх лошадях. На козлах кучер в белых перчатках, сам будто генерал. За ним ещё три кареты. Свита, чиновники, секретари, адъютант какой-то юный, с лицом, будто из воска. Народ ахнул:

— Во, наша власть приехала!

Губернатор вышел, высокий, полный, лоб широкий, усы аккуратные, шинель с золотым кантом. Говорят, что из столичных. Глядел сурово, но не без одобрения.

— Так, — сказал, — чисто у вас. Видно, стараются.

Городничий от удовольствия аж позеленел и вытянулся, как жердь.

— Мы стараемся, ваше превосходительство!

— Это хорошо. Народ трудолюбивый?

— Исключительно трудолюбивый! — поспешил ответить тот. — Все довольны, все благодарны!

Тут губернатор поворачивается к народу.

— Ну, граждане! Есть ли у вас жалобы? Говорите откровенно, я для того и приехал.

Тишина. Только воробей чирикает да где-то ребёнок заскулил.

Наконец из толпы кто-то робко:

— Благодарим покорно, батюшка, всё у нас хорошо!

Другой подхватил:

— Всё слава Богу, начальство заботится!

Третий:

— Только бы дождей побольше было, а то огороды сохнут!

Все засмеялись, губернатор кивнул.

— Вот и молодцы! Раз всё хорошо, значит, трудитесь дальше.

А я стою сбоку и думаю:

«И правда, всё хорошо. Только хлеба мало, мост прогнил, больница без лекарств, да и налог новый ввели. Но кому это интересно, коли начальству приятно слышать „всё хорошо“?»

Потом Его Превосходительство пошёл по улицам.

Спереди шёл полицейский, отгоняя мальчишек. За ним, сам губернатор с городничим, далее два писаря с блокнотами, адъютант с важным видом, и целая толпа смотрящих. В окнах все головы. И купчихи, и чиновники с жёнами, и просто зеваки.

Прошли по торговым рядам. Там всё блестит, как на выставке. Даже мясники повязали белые фартуки и не ругаются, только кланяются. Одна старуха кинулась с подносом яблок:

— Отведайте, ваше превосходительство, наших яблочек!

— Спасибо, мать, — ответил губернатор, взял одно, покрутил в руках, улыбнулся, а потом отдал адъютанту.

Народ вздохнул с умилением:

— Ох, какой добрый! Сам яблочко взял!

Далее зашли к школе. Учитель встретил, поклонился, дети выстроились. Один мальчонка так испугался, что забыл, как зовут царя. Учитель побледнел, а губернатор засмеялся:

— Молодец, честный мальчик! Смущается, значит, совесть есть.

После этого губернатора повели в больницу, где к его приезду постели накрыли чистыми простынями, больных же настоящих отправили «на воздух», чтоб вид приличнее был.

К вечеру на площади снова собрались. Мол, губернатор желает «в народ обратиться». Поставили подиум, покрыли красной материей, выстроили музыкантов. Губернатор вышел, осмотрел всех своим зорким оком и заговорил:

— Благодарю, добрые жители, за порядок, усердие и преданность престолу! Ваш город может служить примером благоустройства.

Толпа как по команде:

— Ура-а-а!

— Служим верно!

— Благодарим за заботу!

Я видел, как один мужик из предместья, что пришёл просто глянуть, кричал громче всех, а рядом его жена шепчет:

— А у нас крыша течёт.

— Молчи, дура! — отвечает муж. — Ура кричи, чтоб заметили.

Музыка грянула, чиновники сняли шляпы, барыня моя даже прослезилась.

— Ах, какое волнение! Вот бы и наш Павлуша так когда-нибудь перед народом выступал!

А я подумал:

«Перед народом все выступают красиво. Да только после, кто их слушает?»

Когда губернатор отбыл, все вздохнули с облегчением. Через день песок с улиц смыло дождём, ямы снова показались, портрет сняли, а плакат сложили в кладовку. На следующий случай.

Барин сидел за чаем и говорил:

— Всё прошло прекрасно! Его Превосходительство остался доволен!

— А о нас помянул? — спросила барыня.

— Разумеется, в отчёте, может, упомянет.

Я стоял в стороне и размышлял:

«Вот уж действительно, каждому своё. Барину, упоминание, барыне, честь, народу, „ура“. А жизнь идёт, как шла».

Прошло несколько дней. На базаре опять торгуют, как прежде. Один мужик сказал:

— Ну что, порядок нам оставили?

— Порядок-то оставили, да только жить-то всё по-старому, — отвечает другой.

И оба смеются.

Я и сам посмеялся:

«Вот уж как у нас заведено: перед начальством, блеск, а после, яма под ногой. И всем хорошо. Только совесть иногда проснётся, да всё же быстро засыпает под песком, как та улица перед приездом».

Так прошёл губернаторский визит. Народ доволен, чиновники при орденах, барыня горда, барин расчувствован. А город снова свой, тихий, с ямами, с грязью, но зато без начальства.

И я подумал напоследок:

> У нас, в России, каждый начальник, как солнце: пока глядит, всё сияет,