— Ваш прибор сломан, — заметил я.

Войцеховский поднял на меня тёмные глаза, и в глубине их мелькнуло что-то, похожее на снисходительность.

— Он показывает не север, — ответил поляк. — Он показывает другое.

И отвернулся прежде, чем я успел переспросить.

Той ночью, когда мы устроили привал в ледяной выемке, защищавшей от ветра, я проснулся от звуков и увидел Войцеховского, сидящего у притушенного примуса. Он снова читал свою книгу, водя пальцем по строчкам, и губы его беззвучно шевелились. Рядом с ним на расстеленной тряпице лежали предметы, извлечённые из того самого свёртка, который он привёз из Кейптауна. Я различил в тусклом свете небольшой нож с изогнутым лезвием и рукоятью из потемневшей кости, каменный цилиндр, покрытый мелкой резьбой, и ещё что-то, завёрнутое в отдельную тряпку, чего я не рассмотрел.

Войцеховский почувствовал мой взгляд и поднял голову. Секунду мы смотрели друг на друга. Потом он спокойно, без суеты, завернул предметы обратно и убрал в мешок.

— Не спится, граф? — спросил он ровным голосом.

— Что это за вещи?

— Ключи, — ответил Войцеховский. — Каждая дверь требует ключа. Даже та, что не открывалась тысячелетиями.

Он замолчал, и в молчании его чувствовалась абсолютная уверенность человека, который давно принял решение и не намерен ничего объяснять. Я лёг обратно, но заснуть не смог и лежал, слушая, как ветер воет над нашим укрытием, а Войцеховский шуршит страницами.

Запись пятая.

Хребет открылся перед нами на третье утро. Горы, тёмные, почти чёрные, вздымались из ледяного покрова, словно хребет погребённого исполина. Их очертания не несли в себе ничего знакомого. Ни пологих альпийских линий, ни резких кавказских граней. Скалы выглядели так, будто их не ветер и не вода формировали, а нечто иное, какая-то сила, работавшая по законам, которые я не мог определить. Впрочем, я списал это ощущение на усталость и непривычность пейзажа.

Зворыкин ликовал. Он бегал от одного обнажения к другому, скалывал образцы молотком и кричал мне через ветер:

— Докембрий! Я же говорил! Чистейший докембрий!

Войцеховский не разделял общего энтузиазма. Пока Зворыкин и Вершинин ликовали над осколками гнейса, поляк ходил вдоль скальной стены, прижимая к ней ладонь, словно проверяя температуру. Время от времени он останавливался, доставал книгу и сверялся с рисунком на одной из страниц, потом двигался дальше. Он искал что-то конкретное. Он знал, что именно искать.

Я подошёл к нему и встал рядом.

— Казимир Станиславович, — произнёс я негромко, — мне кажется, настало время рассказать, что именно описано в вашей книге. Что вы рассчитываете здесь обнаружить?

Войцеховский посмотрел на горы, на их чёрные, изломанные вершины, и в глазах его зажёгся огонёк, жадный, голодный.

— Аль-Хазред описывал вход, — проговорил он тихо, словно горы могли подслушать. — Пещеру в западном склоне горного хребта, вблизи раздвоенной вершины. Пещеру, ведущую к лестнице. Лестницу, ведущую к храму. И храм, в котором спит то, что было древним, когда ещё не было человека. Аль-Хазред называл его «Спящим под камнем». Он утверждал, что оно ждёт. Не просто существует, а именно ждёт. Ждёт тех, кто спустится и произнесёт нужные слова.

— Какие слова?

Войцеховский достал книгу и открыл её. На развороте я увидел столбцы незнакомых символов. Не арабских, не латинских, а каких-то иных, угловатых, составленных из линий и точек, похожих на запись, сделанную не для человеческого глаза.

— Эти, — ответил он.

Ветер перевернул страницу, и я увидел рисунок. Существо, изображённое неумелой рукой. Массивное, текучее, с множеством отростков. Под рисунком по-латыни стояло: «Non mortuus est quod aeternum iacet». Не мертво то, что лежит в вечности.

Я захлопнул книгу. Руки мои действовали быстрее, чем разум.

— Вы безумец, — сказал я.

— Возможно, — согласился Войцеховский, забирая книгу. — Но я прав. И через несколько часов вы в этом убедитесь.

Мы разбили лагерь у подножия и начали систематическое обследование. Именно тогда Панкратов нашёл пещеру.

Матрос ушёл за скальный выступ, чтобы справить нужду, и вернулся бледный.

— Ваше благородие, — обратился он к Зворыкину, мешая обращение с титулом, как часто делали люди из простых, — там дыра в горе. И из неё тёплым тянет.

Тёплым. В Антарктиде. При температуре минус пятнадцать.

Мы подошли к пещере всей группой. Вход представлял собой неправильный овал высотой примерно в полторы сажени, частично закрытый натёком льда. Но лёд не доходил до самого проёма, и оттуда действительно шёл воздух, ощутимо более тёплый, чем снаружи. Не горячий, но заметно отличающийся, градусов на десять, по моим ощущениям.

Зворыкин сунул руку в проём и тут же выдернул.

— Тяга, — произнёс он. — Значит, полость имеет значительный объём. Возможно, вулканический. Фумарольная активность?

Войцеховский стоял чуть позади, и на лице его застыло выражение, которое я тогда не сумел прочитать. Теперь, вспоминая, я думаю, что это выглядело как узнавание. Так человек смотрит на дверь дома, в который возвращается после долгой разлуки.

Казимир Станиславович опустился на колени у входа и достал свою книгу. Он нашёл нужную страницу, провёл пальцем по строчкам и удовлетворённо кивнул.

— Вход на западном склоне, ниже раздвоенного утёса, — произнёс он, читая. — Овальный проём, обрамлённый натёком льда, из которого идёт тёплый воздух. «И узнаешь его по дыханию, ибо земля здесь дышит, как дышит спящий зверь». Всё совпадает. Шестьсот лет назад Аль-Хазред описал это место, ни разу его не видев, со слов тех, кто приходил сюда до него. Задолго до него.

— Откуда арабский путешественник тринадцатого века мог знать о пещере в Антарктиде? — спросил Зворыкин, и голос его звучал уже не так уверенно, как обычно.

Я ранее поведал профессору о разговоре с поляком, так что он был немного в курсе.

— Аль-Хазред компилировал источники, которые были древнее его самого на тысячи лет, — ответил Войцеховский, поднимаясь с колен. — Финикийские, египетские, ещё более ранние, не имеющие названия. Знание об этом месте передавалось из рук в руки, как факел. И каждый, кто нёс этот факел, либо сходил с ума, либо посвящал жизнь тому, чтобы сюда добраться.

— А вы? — спросил я. — Вы из каких?

Войцеховский посмотрел на меня, и в тёмных глазах его мелькнуло что-то похожее на жалость.

— Я из третьих, — ответил он. — Из тех, кто знает, зачем пришёл.

— И зачем?

— Чтобы получить ответы.

Мы решили войти.

Илья наотрез отказался. Он постоял у входа, втянул ноздрями воздух, и лицо его, обветренное, тёмное, вдруг сморщилось, как от боли.

— Плохое место, — проговорил он. — Собаки не пойдут. И я не пойду.

— Оставайся с упряжками, — приказал Зворыкин.

Мы зажгли карбидные фонари и вступили внутрь.

Запись шестая.

Первые двадцать саженей пещера выглядела естественно. Базальтовые стены, оплавленные, с характерными натёками, подтверждали догадку Зворыкина о вулканическом происхождении. Пол плавно шёл вниз. Воздух становился теплее с каждым шагом, и скоро мы расстегнули шубы. А потом Вершинин остановился и поднял фонарь выше.

— Дмитрий Алексеевич, — позвал он, и голос его прозвучал глухо, словно стены проглатывали звук. — Посмотрите на стену. Вот здесь.

Зворыкин подошёл. Я тоже.

На стене, на высоте примерно двух аршин от пола, тянулась полоса рельефа. Не естественного. Вырезанного. Линии складывались в узор, который на первый взгляд казался орнаментом, но при внимательном рассмотрении обнаруживал пугающую сложность. Геометрические фигуры, вписанные одна в другую. Спирали, переходящие в углы. Формы, которые глаз пытался опознать и не мог. Что-то в этих линиях противоречило привычной логике пространства. Я ловил себя на том, что не в состоянии определить, выпуклый рельеф или вогнутый. Он менялся, пока я смотрел. Или мне казалось, что менялся.

— Этого не может здесь быть, — чуть качнул головой Зворыкин.

Он произнёс это совершенно спокойно, как произносил лекционные тезисы. Но пальцы его, державшие молоток, побелели в суставах.

— Идёмте дальше, — подал голос Войцеховский.

В первый раз за весь поход он выглядел оживлённым.

— Там, в конце, есть чтото.

И мы пошли дальше.

Через пятьдесят шагов пещера кончилась. Перед нами открылся проём, обрамлённый камнем, и за ним начиналась лестница.

Я не в силах передать словами то впечатление, которое она на меня произвела. Ступени, вытесанные из породы с нечеловеческой точностью, уходили вниз по спирали, закручиваясь вокруг центральной оси. Каждая ступень имела глубину около фута и ширину, достаточную для двоих. Края ступеней не истёрлись. Они сохраняли остроту, словно были вырезаны вчера. Или словно по ним ходили существа, не имевшие ног.

Воздух здесь пах иначе. К минеральному привкусу камня примешивалось нечто органическое, сладковатое и тошнотворное, как запах цветов, гниющих в вазе.

Зворыкин молча снял перчатку и провёл пальцами по кромке ступени. Потом посмотрел на меня. В глазах его я увидел борьбу учёного, который обнаружил невозможное, с человеком, который понимает, что следует уйти, потому что предчувствие у всех нас было нехорошее.

Учёный в итоге победил. И мы начали спуск.

Запись седьмая.

Сколько ступеней мы преодолели, я не знаю. Нейман пытался считать и на трёхсотой сбился. По моим прикидкам, мы опустились на глубину не менее двухсот саженей. Температура воздуха поднялась до значения, при котором можно комфортно находиться в одной рубашке. Стены лестничного колодца покрывали всё те же рельефы, и по мере спуска фигуры на них становились крупнее и отчётливее. Среди геометрических форм проступали изображения, которые я с трудом могу описать.

Я видел фигуры, отдалённо напоминавшие людей, но с пропорциями, искажёнными до неузнаваемости. Конечности слишком длинные, суставы вывернутые, головы без лиц. Эти фигуры располагались в позах, которые я поначалу принял за танец, но потом осознал как поклонение. Все они обращались к центральному изображению, занимавшему целую стенную панель.

Центральная фигура не поддавалась определению. Каждый раз, когда я пытался сосредоточить на ней взгляд, очертания ускользали. Нечто массивное, текучее, обладающее множеством отростков или щупалец, или лучей. Нечто, не имеющее постоянной формы.

— Храм, — прошептал Войцеховский, и шёпот его разнёсся по колодцу, отразившись от стен многократно. — Я знал. Я знал, что он здесь. Шестнадцать лет. Шестнадцать лет я шёл сюда. С того дня, как впервые прочёл рукопись в подвале Краковской библиотеки и понял, что всё правда.

Он повернулся к нам, и лицо его, освещённое снизу фонарём, исказилось тенями так, что на мгновение показалось чужим, принадлежащим кому-то другому, кому-то более старому и менее человечному.

— Мамонов, деньги, экспедиция, Зворыкин с его породами, — продолжал он, и голос его был ровен, почти нежен. — Вы думаете, это совпадение? Я три года готовил этот поход. Я нашёл Мамонова. Я подсказал ему идею финансирования. Я подбросил Зворыкину данные о докембрийских обнажениях, чтобы он загорелся и добился одобрения Географического общества. Вы все привезли меня сюда, господа. Вы все были средством.

Зворыкин побагровел.

— Вы лжёте, — проговорил он сквозь зубы.

— Проверьте, когда вернётесь, — ответил Войцеховский с улыбкой.

Лестница закончилась, и мы вступили в зал. Нет, даже не так. Слово «зал» не передаёт масштаба. Мы вступили в пространство, границы которого терялись в темноте. Свет наших фонарей, способный пробить тьму на тридцать шагов, не достигал ни стен, ни потолка. Пол под ногами, ровный, отполированный, уходил во все стороны, как поверхность замёрзшего озера. Но пол не ледяной. Камень, тёплый на ощупь, и от этого тепла ступни покалывало сквозь подошвы сапог.

И тишина. Абсолютная, давящая, какой не бывает. Ни ветра, ни скрипа, ни собственного дыхания. Я слышал, как кровь стучит в висках, и этот звук казался оглушительным.

Нейман посветил фонарём под ноги и указал рукой.

— Смотрите, — произнёс он. — Пол.

Мы посмотрели. На идеально гладкой каменной поверхности виднелись желобки, неглубокие, в палец шириной, образующие сложный рисунок. Они расходились от центра зала, как лучи, и в их пересечениях темнели круглые углубления, похожие на чашечки, в каждой из которых застыло что-то бурое, маслянистое.

— Каналы, — пробормотал Зворыкин, опускаясь на колени и поднося фонарь ближе. — Как в римских храмах, где делались возлияния. Жидкость стекала по канавкам от алтаря к… Он не договорил. Желобки вели не к стенам, а к определённой точке в полу, которую мы ещё не видели, скрытой темнотой впереди. Куда именно, мы узнали позже.

— Боже мой, — выдохнул Вершинин.

Его фонарь выхватил из темноты колонну. Потом вторую. Третью. Колонны стояли рядами, и каждая представляла собой столб из того же чёрного камня, покрытый рельефами. Но рельефы на колоннах отличались от тех, что мы видели на стенах лестницы. Здесь изображения выглядели более… реалистичными, если это слово применимо к тому, что они изображали.

Существа. Десятки, сотни существ, вырезанных с мастерством, превосходящим всё, что я видел в музеях Европы. Они не напоминали ничего из известной зоологии. Одни имели радиальную симметрию, как морские звёзды, но с органами, не поддающимися определению. Другие состояли из сочленённых сегментов, каждый из которых нёс подобие глаза или рта. Третьи не имели определённой формы вовсе.

На одной из колонн, ближайшей к тому месту, где мы стояли, я обнаружил изображение, от которого у меня перехватило дух. Среди чуждых, нечеловеческих фигур виднелись маленькие, едва различимые силуэты, безусловно человеческие. Люди. Крошечные по сравнению с остальными изображениями, они стояли у подножия центральной фигуры в позах, которые не оставляли сомнений. Они подносили к ней сосуды. Они простирались ниц. Они приводили других людей, связанных, и укладывали их перед существом.