Шёпот из глубины.
Записи, сделанные в период с ноября 1911 года по март 1912 года и дополненные позднейшими примечаниями автора.
Петербург, 14 октября 1919 года
Семь лет я молчал. Семь лет просыпался от одного и того же сна, в котором каменные ступени уходят вниз, в темноту, пахнущую чем-то сладковатым и гнилым, и в этой темноте что-то дышит. Не так, как дышит живое существо, нет. Скорее сама темнота расширяется и сжимается, будто огромная грудная клетка, внутри которой ты стоишь.
Я решился писать не ради славы и не ради науки. Я пишу, потому что боюсь умереть, не оставив свидетельства. Потому что те, кто придут после нас, могут найти то же самое. И потому что Серёжа Вершинин, мой друг, мой ассистент, заслуживает того, чтобы кто-нибудь знал, как он погиб. Хотя слово «погиб» здесь не вполне уместно. Я до сих пор не уверен, что то, что случилось с ним, можно назвать смертью. Но обо всём по порядку.
Запись первая.
Идея принадлежала профессору Дмитрию Алексеевичу Зворыкину, заведующему кафедрой геологии при Императорском Санкт-Петербургском университете. Человек громадного ума и столь же громадного упрямства, он вот уже третий год донимал Географическое общество проектом экспедиции к берегам Земли Виктории. Его интересовали вулканические породы, которые, по его теории, могли содержать минералы, неизвестные европейской науке. Зворыкин полагал, что изучение геологического строения антарктических гор позволит подтвердить его гипотезу о единстве южных континентов в далёком прошлом. Гипотезу, над которой в те годы посмеивались.
Я примкнул к экспедиции отчасти из научного любопытства, отчасти от тоски. После смерти матушки в 1910 году петербургская квартира на Литейном сделалась для меня невыносимой. Каждая комната хранила запах её духов, лавандовой воды, которую она выписывала из Грасса. Мне нужно оказаться как можно дальше от всего знакомого, и что может отстоять дальше от Литейного проспекта, нежели Антарктида?
Моя специальность, палеонтология беспозвоночных, давала мне формальное основание для участия. Зворыкин надеялся обнаружить в осадочных породах ископаемую фауну, и мои познания могли пригодиться.
Экспедиция финансировалась из средств Географического общества, частично из личного состояния самого Зворыкина, а также благодаря щедрому пожертвованию промышленника Саввы Игнатьевича Мамонова, троюродного племянника знаменитого мецената. Мамонов, человек экзальтированный и склонный к теософии, вложил значительную сумму с единственным условием, чтобы в составе экспедиции присутствовал его личный секретарь, некто Казимир Войцеховский, поляк. Зворыкин скрипнул зубами, но согласился. Деньги решают многое, даже в академических кругах.
Войцеховского я впервые увидел в кабинете Мамонова на Мойке, куда мы приехали со Зворыкиным для окончательного подписания финансовых бумаг. Он стоял у книжного шкафа, худой, высокий, с узким лицом и тёмными глазами, посаженными глубоко, словно вдавленными в череп. Когда Мамонов представил его как «незаменимого помощника в делах историко-географических», Войцеховский поклонился учтиво, но я заметил, как взгляд его скользнул по мне оценивающе и холодно.
— Казимир Станиславович имеет обширные познания в области древних культур, — сообщил Мамонов, потирая пухлые руки. — Он обнаружил в архивах Краковского университета любопытнейшие документы, касающиеся южного континента. Любопытнейшие!
— Какого рода документы? — спросил Зворыкин настороженно.
— Позвольте мне самому рассказать при случае, — ответил Войцеховский.
Голос у него оказался мягкий, с лёгким шелестящим акцентом, и в нём слышалась привычка к тому, чтобы его не перебивали.
— Пока скажу лишь, что речь идёт о записях арабского путешественника тринадцатого века Аль-Хазреда, которые попали в Краков вместе с трофеями крестовых походов и пролежали нетронутыми более пятисот лет.
Зворыкин фыркнул. Он терпеть не мог любое упоминание мистицизма в связи с наукой. Войцеховский посмотрел на него с той же снисходительностью, какую я потом не раз замечал в его взгляде, и больше ничего не добавил.
Позднее, уже на улице, Зворыкин ворчал, застёгивая шубу:
— Шарлатан. Типичный теософский шарлатан. Аль-Хазред, подумать только. Арабский путешественник тринадцатого века, который якобы знал об Антарктиде. Чушь и мракобесие.
— Так откажите Мамонову, — предложил я.
Профессор посмотрел на меня поверх очков.
— Тридцать тысяч рублей, Николай Андреевич. Тридцать тысяч. За эти деньги я готов терпеть на борту хоть самого дьявола.
Он усмехнулся, и я тоже усмехнулся, и мы пошли к извозчику, и ноябрьский ветер с Невы трепал полы наших шуб.
Всего нас собралось четырнадцать человек. Помимо меня, Зворыкина и Войцеховского, я назову тех, кого считаю необходимым упомянуть. Сергей Петрович Вершинин, мой ассистент, двадцати шести лет, выпускник университета, человек живого нрава и заразительного смеха. Штурман Фёдор Карлович Нейман, остзейский немец, молчаливый и точный, как хронометр. Судовой врач Аркадий Семёнович Лещинский, грузный, добродушный. Боцман Тихон Егорович Дымов, из поморов, знавший море так, как иной знает собственную ладонь. Матросов набирали опытных, ходивших в северные воды.
Корабль наш назывался «Заря Полудня». Это был паровой барк водоизмещением в восемьсот тонн, приобретённый у норвежской компании и переоснащённый в Кронштадте. Крепкое судно с усиленным корпусом для плавания во льдах.
Перед самым отплытием, когда суета погрузки достигла апогея, я столкнулся с Войцеховским в корабельной библиотеке, крохотной каморке на корме, где стояли два шкафа с навигационными справочниками и лоциями. Поляк сидел за откидным столиком и читал ту самую книгу в кожаном переплёте, которую я видел у него в руках на Мойке. Он не заметил моего присутствия или сделал вид, что не заметил, и я, повинуясь любопытству, которое впоследствии проклинал, заглянул ему через плечо.
Страницы были рукописные, покрытые убористым почерком, и текст шёл по-латыни. Я достаточно владел этим языком, чтобы разобрать отдельные слова и обрывки фраз. «Sub glacie australi», «templum antiquissimum», «descendere per gradus». Под южным льдом. Древнейший храм. Спуститься по ступеням. На полях виднелись рисунки, сделанные другой рукой, более грубой и торопливой. Я успел разглядеть контур спирали, вписанной в многоугольник, и нечто, отдалённо напоминающее план какого-то сооружения, прежде чем Войцеховский захлопнул книгу и поднял на меня глаза.
— Вы читаете по-латыни, граф? — спросил он без тени смущения.
— Достаточно, чтобы понять, что вы изучаете не путеводитель Бедекера, — ответил я.
Войцеховский провёл ладонью по переплёту. Жест почти ласковый, каким гладят кошку.
— Это копия. Список шестнадцатого века с арабского оригинала, переведённого на латынь монахом-францисканцем в Толедо. Оригинал, разумеется, утрачен. Или уничтожен. Францисканцы умели уничтожать то, что казалось им опасным.
— И что же в нём?
Он помолчал, словно взвешивая, сколько можно мне доверить.
— Описание пути. — Аль-Хазред утверждал, что на южном материке, под горами и льдом, существует нечто, построенное задолго до человечества. Не руины. Не развалины. Место, которое не разрушается, потому что то, что его создало, вложило в камень частицу собственной природы. Живой храм, если хотите. И в нём обитает… впрочем, вы не поверите.
— А вы попробуйте.
— Нет, — ответил Войцеховский и улыбнулся.
Эта улыбка обнажила мелкие, ровные зубы.
— Не сейчас. Вы поверите позже. Когда увидите сами.
Он поднялся, прижал книгу к груди и вышел из библиотеки. Я остался стоять, и лёгкий озноб, не имевший отношения к ноябрьской сырости, прошёл по моим плечам.
Запись вторая.
Вышли из Кронштадта 3 ноября 1911 года. Пожалуй, не стану утомлять описанием перехода через Атлантику. Скажу лишь, что в Бискайском заливе нас потрепало изрядно, а Войцеховский страдал морской болезнью с таким постоянством, что Лещинский стал подозревать у него воспаление внутреннего уха.
Стоянку сделали в Кейптауне, где пополнили запасы угля, пресной воды и провианта. Там же Зворыкин провёл три дня в местной библиотеке, изучая отчёты британских и норвежских экспедиций. Вернулся возбуждённый, с исписанной тетрадью и блеском в глазах.
— Николай Андреевич, — обратился он ко мне за ужином, и голос его звенел от сдерживаемого волнения, — Шеклтон в 1908 году упоминал о горном хребте, который тянется вглубь материка от побережья Земли Виктории. Его люди не успели обследовать западные склоны. А именно там, по моим расчётам, должны выходить на поверхность древнейшие породы.
— Насколько древние? — уточнил я.
— Докембрий, — произнёс Зворыкин и выдержал паузу, явно наслаждаясь произведённым эффектом.
Докембрий. Породы возрастом в сотни миллионов лет, сформировавшиеся задолго до появления сложной жизни на Земле. Если бы удалось обнаружить в них хоть какие-то следы организмов, это перевернуло бы всю палеонтологию.
Я почувствовал, как во мне просыпается что-то давно забытое. Что-то похожее на жадность.
В Кейптауне случился эпизод, которому я тогда не придал значения, но который теперь вижу в ином свете. Войцеховский отлучился с корабля на целый день и вернулся поздно вечером с небольшим свёртком, завёрнутым в промасленную бумагу. Я случайно оказался на палубе, когда он поднимался по трапу, и заметил, что свёрток он нёс обеими руками, бережно, как младенца. На мой вопрос, где он пропадал, Войцеховский ответил, что навещал местного антиквара, торгующего редкостями.
— Какого рода редкостями? — полюбопытствовал я.
— Так, различные инструменты, — ответил он кратко.
Он прошёл мимо, и от свёртка в его руках потянуло запахом, слабым, но отчётливым. Не маслом, не бумагой. Чем-то кисловатым, металлическим, как запах меди, которую долго держали в сырости. Или как запах крови, но не свежей, а выстоявшей, загустевшей.
Я больше не видел этого свёртка. Войцеховский спрятал его где-то в своих вещах. Но позднее, когда мы разбирали лагерь и грузили снаряжение на нарты для похода к хребту, я обратил внимание, что личный мешок Войцеховского оказался заметно тяжелее, чем следовало бы для человека, взявшего с собой лишь одежду и записную книжку.
Мы покинули Кейптаун 28 ноября и взяли курс на юг.
Запись третья.
К побережью Земли Виктории подошли 19 декабря, в разгар антарктического лета. Солнце не заходило, и это непрерывное сияние действовало на нервы. Спать приходилось при зашторенных иллюминаторах, но свет всё равно пробивался сквозь щели, ложился тонкими полосками на одеяло.
Мы выгрузились на скалистый берег, свободный от ледника. Температура держалась около минус восьми по Цельсию, ветер умеренный. Базовый лагерь разбили в полумиле от берега, у подножия каменистой гряды. Палатки, привезённые из Норвегии через агента Амундсена, стояли крепко. Провиант, снаряжение, геологические инструменты, собачьи упряжки, всё это расположилось на небольшом пятачке серого гравия среди вечного льда.
Собак, кстати, двадцать четыре сибирские лайки, мы приобрели ещё в Архангельске. Каюром при них состоял якут Илья, человек немногословный, крепкий. Он разговаривал с собаками больше, чем с людьми, и те слушались его беспрекословно.
Первые дни ушли на обустройство и рекогносцировку. Зворыкин с Вершининым обследовали ближайшие обнажения пород и пришли в восторг. Граниты, гнейсы, следы древнего вулканизма. Мне пока нечем заниматься. Осадочных пород поблизости не обнаружилось.
Войцеховский вёл себя странно. Он не помогал в общих работах, ссылаясь на слабое здоровье, но часами бродил по окрестностям, держа в руках компас и какую-то потрёпанную книгу в кожаном переплёте. На вопрос Вершинина, что он читает, ответил коротко:
— Путеводитель.
Серёжа передал мне этот ответ со смехом, но в глазах его мелькнуло недоумение.
Однажды вечером, когда остальные сидели у примуса в общей палатке и пили чай, я вышел наружу и увидел Войцеховского в отдалении, на вершине каменистой гряды. Он стоял неподвижно. Силуэт его чернел на фоне мертвенно-белого неба, и голова его была запрокинута, словно он прислушивался к чему-то. Ветер шевелил полы его шубы. Он стоял так несколько минут, потом достал свою книгу, раскрыл на определённой странице, сверился с чем-то и кивнул. Кивнул сам себе, удовлетворённо, как человек, получивший подтверждение своим догадкам.
Я окликнул его. Он обернулся не сразу, а когда обернулся, лицо его выражало досаду, быстро сменившуюся обычной вежливой непроницаемостью.
— Красивый пейзаж, — натянуто улыбнулся он, спускаясь ко мне.
— Вы нашли что-то?
— Направление, — ответил Войцеховский. — Только направление.
Он прошёл мимо меня в палатку, и я заметил, что руки его, всегда зябко спрятанные в рукава, слегка дрожат. Но не от холода. Скорее от возбуждения, которое он едва сдерживал.
Запись четвёртая. К хребту
27 декабря Зворыкин объявил о начале похода к западным склонам горного хребта. Расстояние по его карте составляло около сорока вёрст. Выступили на трёх упряжках. В группу вошли Зворыкин, я, Вершинин, Войцеховский, который настоял на участии, Нейман, матрос Панкратов и каюр Илья. Остальные остались в базовом лагере под командой Дымова.
Лещинский, провожая нас, сунул мне в руку фляжку с коньяком.
— Берегите себя, Николай Андреевич, — проговорил он, и трубка его дёрнулась в зубах. — Что-то мне не по душе этот поход.
— С чего бы?
— А не знаю. Нехорошо на сердце. Стариковское предчувствие.
Он махнул рукой, и я подумал тогда, что Лещинский просто не хочет оставаться с Дымовым, с которым у него вышла размолвка из-за раскладки провианта.
Шли два дня. Поверхность ледника, ровная поначалу, становилась всё более изломанной. Трещины, прикрытые снежными мостами, заставляли нервничать. Илья вёл первую упряжку и прощупывал дорогу шестом. На второй день ветер усилился, и позёмка вилась по льду белёсыми змеями. Войцеховский шёл рядом с санями, кутаясь в меховой воротник, и время от времени сверялся со своим компасом. Я заметил, что компас у него не обычный. Стрелка на нём дрожала и указывала не на север.