Василий замер, пораженный. Он не видел ее такой… такой желанной, такой чужой… уже много лет. Острая, почти физическая боль ревности пронзила его. Кто подарил ей это платье? Для кого она так нарядилась?

Лика снова огляделась и уверенной походкой направилась к выходу из санитарного блока, виляя соблазнительно бёдрами. Мужчина, стараясь не потерять её из вида, двинулся за ней.

«Куда она? К кому она?»

Супруга шла быстро, почти не глядя по сторонам, словно точно знала, куда направляется. Ее путь лежал в один из более престижных жилых секторов, «Бета-3», где обитали мелкие клерки корпораций и удачливые дельцы. Место, куда ему, простому работяге с «Гаммы-7», путь был заказан без специального пропуска. Но Лика, видимо, знала, как обойти посты охраны, или у нее был свой пропуск.

Она вошла в один из высотных блоков, отделанных тусклым, но все же более качественным материалом, чем их серая высотка. Василий затаился за мусорной кучей, наблюдая.

Он простоял там почти час, не чувствуя ни утреннего холода, ни вони, исходящей от мусора, краем глаза наблюдая за копошащимися крысами, которые совсем не боялись человека. Через тридцать минут Лика вышла из подъезда. Она поправила рыжие волосы. На ее лице находилась странная смесь усталости и… чего-то еще. Облегчения? Или отвращения?

Жена не пошла домой. Вместо этого она направилась к другому блоку, чуть поодаль. И снова вошла внутрь.

«Еще один клиент», — с горечью подумал Василий.

Все его сомнения, все его надежды, что он ошибается, рухнули в одночасье. Лика торговала собой. Его жена. Мать его дочери.

Ярость вскипела в нем, горячая, слепая. Он хотел ворваться туда, в этот дом, вытащить ее за волосы оттуда, кричать, бить… Но что-то остановило его. Какая-то ледяная мысль, пронзившая раскаленный мозг.

А что потом? Скандал? Развод? И что дальше? Они останутся без этих денег. Тех самых денег, которые, как это ни мерзко звучало, помогали им выживать. Деньги, на которые Люся получала чуть лучшую еду, чем стандартная пайка. На которые, кстати, мать покупала дочери редкие витамины.

Он почувствовал, как силы покидают его. Ярость сменилась тупой, ноющей болью и всепоглощающим чувством бессилия. Он был просто винтиком в этой гигантской машине, пожирающей человеческие жизни. И Лика тоже. Она просто нашла свой способ выжить. Способ, который убивал его морально, но, возможно, спасал их всех.

Мужчина развернулся и побрел прочь, не разбирая дороги, вновь ощущая сильную головную боль, которая терзала его в последнее время. Он не пошел сразу на работу. До неё ещё порядочное время. Поэтому он зашел в ближайшую забегаловку, где разливали дешевый синтетический алкоголь, от которого воняло химией.

Мужчина пил стакан за стаканом, пытаясь заглушить боль, но она лишь становилась острее, смешиваясь с горечью пойла.

Когда он, шатаясь, вернулся в их ячейку, супруга уже была дома. Она возилась с Люсей, помогая ей с каким-то учебным заданием на датападе. Увидев его, она нахмурилась.

— Ты где был? И почему от тебя так несет?

Ее голос был холоден, как лед.

— Тебе ведь на работу скоро!

Василий ничего не ответил. Он просто прошел в угол, где стояла их койка, и рухнул на нее. Он не мог смотреть ей в глаза. Не мог ничего сказать. Слова застревали в горле, душа разрывалась на части.

Мужчина лежал, уставившись в серый потолок, а перед глазами проносились картины прошлого.

Вот они, совсем молодые, стоят в регистрационной камере, немного испуганные, но счастливые. Вот их первая ночь в этой крошечной ячейке, которая тогда казалась им почти дворцом, потому что они были вместе. Вот Лика, измученная, но с сияющими глазами, протягивает ему крошечный сверток, Люсю. Их дочь. Надежда на будущее.

Как все это могло так закончиться? Где они свернули не туда? Или никакого другого пути и не было в этом проклятом мире?

Боль. Она была повсюду. В воздухе, которым он дышал, в еде, которую ел, в молчании, которое повисло между ним и женой. Он не мог сказать ей, что все знает. Не хотел разрушать ту хрупкую иллюзию семьи, которая у них еще оставалась. Эту единственную ниточку, связывавшую брак. Он молча принял это. Принял ее жертву, ее унижение, потому что знал, он не может дать ей и дочери лучшей доли. Он сам был частью этой безысходности.

* *

Следующие несколько дней прошли как в тумане. Василий ходил на работу механически, выполняя свои обязанности на утилизационном комплексе, а вечером ложился рядом с женой, вставая утром, похожий на зомби, молчаливый, недовольный.

— Ты не отведёшь сегодня дочку на учёбу?

— А ты почему не можешь? — поинтересовался Василий с подозрением.

В его мозгу рисовались жуткие картины, где его супруга, обнажённая, находилась в объятиях другого. Их тела извивались, напряжённые, потные, а из горла вырывался стон наслаждения.

— Сегодня, может быть, получится взять разрешение на дополнительную воду, — ответила супруга, складывая тарелки. — Вторник. Обычно в этот день её могут выдать малоимущим. Если что-то останется, конечно. Таких много, как мы.

— Ну…

— Тебе же все равно по пути. Ваш путь пролегает на одной линии.

— Хорошо.

Мужчина осмотрел жену. Вроде бы не было похоже, что она собиралась к очередным клиентам. Может действительно выдавали разрешение на дополнительную воду.

Дочка, уже готовая, топталась у выхода, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. Её детский респиратор с нарисованными смешными рожицами, которые Лика когда-то нанесла стойким маркером, чтобы хоть как-то скрасить эту унылую необходимость, выглядел почти кощунственно на фоне общей серости.

— Пап, ну ты скоро? Я на первый урок опоздаю! Сегодня контрольная по биоэтике корпораций, препод сказал, кто опоздает, минус балл к социальному рейтингу модуля!

Василий глубоко вздохнул, пытаясь отогнать тяжелые мысли. Дочь. Ради неё. Всё ради неё.

— Идём, котенок, идём.

Он коротко взглянул на жену. В её глазах на мгновение мелькнула такая тоска, что у него защемило сердце. Он хотел что-то сказать, может быть, даже обнять, но момент был упущен. Дверь ячейки со скрипом отъехала в сторону, выпуская их в гулкий, тускло освещенный коридор жилого блока.

Запах переработанной биомассы здесь был еще сильнее, смешиваясь с ароматами тысяч других жизней, таких же спрессованных и обезличенных. Коридор был забит людьми. Рабочие в одинаковых серых комбинезонах, спешащие на утренние смены, матери с маленькими детьми, бредущие в распределители детского питания, старики, медленно ковыляющие в медпункт за своей порцией стимуляторов, продлевающих их бесполезное существование. Низкий потолок давил, флуоресцентные лампы тускло мерцали, отбрасывая на стены дрожащие тени. Воздух был тяжелым и спертым, несмотря на гудение вентиляции.

— Пап, а правда, что раньше в таких коридорах дети на роликах катались? — спросила Люся, когда они влились в общий поток, движущийся к лифтовым шахтам.

Ей приходилось почти бежать, чтобы не отстать от широкого шага отца. Два рыжих хвостика весело подпрыгивали на затылке.

— Правда, — кивнул Василий, машинально придерживая дочь за плечо, чтобы её не снесла толпа. — И на велосипедах. И просто бегали, играли в догонялки.

Он помнил рассказы своего деда, который еще застал остатки «старого мира». Рассказы о просторных квартирах, зеленых дворах, о том, как дети часами пропадали на улице без всякого надзора. Сейчас это звучало как фантастика. Их жилой блок «Гамма-7» был одним из сотен таких же муравейников, где на каждом квадратном метре экономили, а детство проходило в четырех стенах ячейки или в строго регламентированных «игровых зонах» под неусыпным оком камер наблюдения.

— Круто… — наморщила носик под респиратором Люся. — А почему сейчас нельзя? Места мало?

— И места мало, и воздух… Сама знаешь какой, — кивнул на свой респиратор мужчина. — Да и опасно стало. Мир изменился, котенок.

— Опять мир изменился, — вздохнула дочка. — Мне иногда кажется, что он только и делает, что меняется. И всегда не в лучшую сторону.

Отец промолчал. Да и что он мог ответить? Что она права? Что с каждым годом их мир действительно становился всё теснее, всё душнее, всё безнадёжнее? Раньше люди, такие как его дед, с восторгом смотрели в будущее, мечтали о летающих машинах и контактах с инопланетянами. Теперь же все, о чем мог мечтать Василий и миллионы таких же, как он, это вернуться в прошлое. В тот самый «старый мир», где можно было дышать без респиратора и пить воду свободно из-под крана. Но машина времени еще не была изобретена, а если бы и была, корпорации продавали бы билеты в прошлое по цене, равной ВВП небольшой страны.

Они приблизились к лифтовой платформе. Огромная площадка, рассчитанная на сотню человек, уже была забита. Люди стояли плотно, плечом к плечу, стараясь не встречаться взглядами. Угрюмые, усталые лица, скрытые респираторами. Каждый погружен в свои мысли, в свои проблемы. Лифт перемещался между уровнями с оглушительным скрежетом и вибрацией, от которой, казалось, вот-вот рассыплются пломбы в зубах.

— Держись крепче, — сказал Василий, когда платформа дернулась и начала медленный спуск в транспортные тоннели нижних уровней.

Девочка ухватилась за его руку. Маленькая ладошка в тонкой перчатке была холодной.

— Пап, а ты не боишься, ну, что всё станет ещё хуже? — спросила она тихо, почти шепотом, чтобы не услышали соседи по платформе.

Василий посмотрел на макушку её головы. Седые пряди в его волосах появились не только от тяжелой работы.

— Боюсь, котёнок. Каждый день боюсь. Но страх, плохой советчик. Главное, не сдаваться. Идти вперед, что бы ни случилось. Поняла?

— Поняла, — так же тихо ответила она, но в её голосе не было уверенности.

Наконец, лифт с очередным скрежетом остановился на уровне «Транспорт-Зюд-3». Двери с шипением разъехались, выпуская толпу на платформу маглева. Здесь гул стоял еще сильнее: рев прибывающих и отбывающих поездов, объявления диспетчеров, сливающиеся в неразборчивый шум, крики зазывал из дешевых закусочных, предлагающих «энергетические батончики из насекомых, или «кофеиновый концентрат двойной крепости». Воздух был пропитан запахом озона, перегретого металла и чего-то кислого, вероятно, отходов из ближайшей промзоны.

— Нам на третью линию, — сказал Василий, проталкиваясь сквозь толпу. — Наш экспресс отходит через пять минут. Не отставай.

Они протиснулись к указателю «Линия 3, Образовательный Кластер „Знание-Альфа“ / Промзона „Титан-Запад“». У турникетов уже скопилась очередь. Василий приложил свой идентификационный чип, вшитый в запястье, к сканеру. Зеленый огонек. Затем чип Люси. Тоже зеленый. Социальный рейтинг у них пока был в норме, позволяя пользоваться общественным транспортом без ограничений. Но любая провинность, любой штраф, любое «нелояльное поведение» могло опустить их рейтинг до желтого или, не дай бог, красного уровня, что означало бы серьезные проблемы: от запрета на пользование определенными услугами до принудительных «исправительных работ».

— Пап, смотри! — дернула его за рукав дочка, показывая на большое голографическое панно на противоположной стене.

Там транслировалась реклама новейшей модели персонального дрона-помощника «Бади-5000». Блестящий, обтекаемой формы дрон летал вокруг улыбающейся семьи в просторной, залитой светом квартире. Подавал им напитки, играл с детьми, следил за безопасностью. Голос за кадром обещал «надежного друга и незаменимого помощника в вашем доме».

— Хочу такого, — мечтательно сказала Люся.

— Такой стоит как оплата нашей ячейки за три года, — хмыкнул Василий. — И то, если питаться одной биопастой. Забудь, котенок. Это не для нас.

Он видел, как погрустнели её глаза. И снова это знакомое, едкое чувство бессилия и вины ударило его под дых, вышибая воздух из легких. Он был отцом, он должен был давать своему ребенку всё лучшее, открывать перед ней мир, полный возможностей. А вместо этого он мог лишь говорить: «забудь» и «это не для нас». Он был мужчиной, главой семьи, но не мог защитить свою жену от унижения, от необходимости продавать себя, чтобы в их ячейке была еда, а у дочери, хорошее оброзование.

«И Лика… — с внезапной, обжигающей ясностью подумал он. — Именно из-за этого. Из-за моего бессилия она и занимается этим. Потому что я — ничтожество. Неудачник, который не может обеспечить свою семью. Она делает то, что должна, чтобы мы выжили. А я… я только и могу, что ревновать и злиться, вместо того, чтобы что-то изменить».

Эта мысль была острее любого лезвия. Она вскрывала его самооценку, обнажая горькую правду, от которой он так долго пытался спрятаться за усталостью и раздражением.

Подошел их поезд, длинная серая гусеница на магнитной ленте, состоящая из десятка таких же серых, обшарпанных вагонов. Двери с шипением открылись, и толпа хлынула внутрь. Василий успел втолкнуть Люсю в вагон и втиснуться сам, прежде чем двери закрылись, едва не прищемив ему ногу. Внутри было душно и тесно. Люди стояли, сидели, прижавшись друг к другу, как сельди в бочке. Пахло потом, дешевыми дезинфекторами.

Перед ним двое мужчин тихо разговаривали, а за его спиной, какая-то крупная женщина, буквально вдавилась в него своими огромными грудями, источая резкий неприятный запах пота.

— Доедешь нормально? — спросил Василий, перекрикивая шум.

Ему нужно было выходить через три остановки, в промзоне. Люсе ехать дальше, до образовательного кластера.

— Ага, — кивнула дочка, стараясь удержаться на ногах, когда поезд резко дернулся и понесся по тоннелю. — У меня сегодня еще презентация по «Альтернативным источникам энергии в условиях коллапсирующей биосферы». Буду рассказывать про термоядерный синтез на гелии-3 с Луны.

— Молодец, — попытался улыбнуться под респиратором отец. — Может, ты и придумаешь, как нам всем отсюда выбраться.

— Может, — пожала плечами Люся. — Если «ГлобКом» разрешит.

Поезд несся по темным тоннелям, лишь изредка освещаемым тусклыми лампами. За грязными, исцарапанными окнами ничего не было видно, кроме мелькающих кабелей и бетонных стен. Монотонный гул и качка убаюкивали, но уснуть в такой тесноте было невозможно. Василий смотрел на свою дочь. Она стояла, вцепившись в нижний поручень, и смотрела куда-то вдаль невидящим взглядом. О чем она думала? О своих «кошках» и «коровах» из датапада? О Луна-Парке? Или о том, что её ждет в этой жизни?