Он повернулся к ней, заглянув в глаза. Его взгляд был серьезным, полным какой-то отчаянной надежды.

— Выходи за меня, Лика.

Она вздрогнула, как от удара.

— Что? Ты… ты серьезно?

— Абсолютно серьезно, — твердо сказал он, всё так же глядя ей в глаза.

В них не было и тени похоти или насмешки, только бесконечная, всепоглощающая тоска и робкая надежда.

— Я не смогу купить тебе виллу в «Элизиуме», или апартаменты на «Селене-Прайм». Я не олигарх. Но я смогу дать тебе и твоей дочери нормальную, достойную жизнь. У нас будет эта ячейка, она достаточно просторная для троих. Настоящая, не синтезированная еда. Хотя бы два-три раза в неделю. У меня есть доступ к корпоративным спецраспределителям. Чистая вода без ограничений. Люся сможет поступить в хорошую частную академию, получить качественное образование, а не тот суррогат, который дают в муниципальных школах. Тебе не придётся больше… вот так. Не придется унижаться, рисковать, продавать себя.

Перед её мысленным взором пронеслись соблазнительные картины. Люся ест сочное, настоящее яблоко, а не безвкусный яблочный ароматизатор. Она пьёт чистую воду, не думая о каждом глотке. Они живут в квартире, где можно разойтись, не задевая друг друга плечами, где у Люси будет своя комната. Никакого страха перед завтрашним днём, перед счетами за воду. Никакого унижения, никакого стыда. Никакого страха подхватить «Серую гниль» или другую заразу от случайного клиента.

Искушение было чудовищным, почти непреодолимым. Она уже готова была кивнуть, сказать «да», ухватиться за этот спасательный круг.

Но тут она вспомнила Василия. Вспомнила не того измученного, озлобленного, вечно уставшего мужчину, которым он стал сейчас, а того молодого, сильного, уверенного в себе парня, которого она полюбила двадцать лет назад. Его заразительный смех, его крепкие объятия, то, как он смотрел на неё с любовью и обожанием, как он обещал, что они всё преодолеют вместе, что их любовь свернет горы.

Они поженились по любви, в том мире, который ещё не до конца сошёл с ума, который ещё оставлял надежду на будущее. Могла ли она предать это? Предать его? Даже ради спасения себя и дочери. Даже ради такой соблазнительной, почти нереальной перспективы нормальной жизни.

— Мне… — проговорила она пересохшими губами, чувствуя, как сердце колотится в груди, готовое выпрыгнуть. — Я… Артур, я не знаю… Это так неожиданно…

— Подожди, — торопливо перебил её мужчина, заметив смятение. — Не спеши с ответом. Я понимаю, что это… это серьезный шаг. Я тебя не тороплю. Подумай. Хорошо подумай. Взвесь всё. И скажешь мне свой ответ. Не сегодня. Завтра, или послезавтра, или когда будешь готова. Я буду ждать.

Лика вышла от Артура как в тумане. Его слова, его предложение оглушили её, перевернули всё с ног на голову. Нормальная жизнь… Это словосочетание звучало как музыка, как забытая мелодия из прошлой, счастливой сказки. Не думать о каждом юните, не вздрагивать от каждого уведомления о повышении тарифов, не видеть в глазах дочери немой вопрос: «Мама, а мы сегодня будем есть что-нибудь вкусное?».

Она шла по улицам «Дельты-4», не замечая ничего вокруг. В голове крутились мысли, одна мучительнее другой. Артур… он был добр, он был одинок, он, кажется, действительно испытывал к ней какие-то чувства. Он предлагал ей не просто деньги, он предлагал ей убежище, защиту, будущее для Люси. Разве она имела право отказываться от этого ради… чего? Ради призрачной верности человеку, который давно уже стал для неё чужим? Ради воспоминаний о любви, которая умерла под гнетом нищеты и безысходности?

Но Василий… Он являлся частью её жизни, её прошлого. Он был отцом Люси. Да, он стал замкнутым, озлобленным, но разве не она сама отчасти виновата в этом? Разве не её «подработки» отравляли их отношения, сеяли в его душе подозрения и недоверие? Сможет ли она просто уйти, бросить его одного в этой безжалостной мясорубке жизни? Сможет ли она смотреть в глаза дочери, зная, что лишила её отца, пусть и неидеального, но всё же родного?

«Что такое верность, когда твой ребёнок голоден и лишен будущего?» — этот вопрос бился в её мозгу, как набатный колокол.

А что такое любовь? То, что было у них с Василием двадцать лет назад? Или то тихое, отчаянное чувство, которое она видела в глазах Артура?

Она не знала ответа. Она чувствовала себя загнанной в угол, перед невозможным выбором. Любое решение казалось ей предательством, или себя, или Василия, или Люси.

Дорога домой, в их тесную, душную ячейку в «Гамме-7», показалась ей бесконечно долгой. Контраст между относительным благополучием «Дельты-4» и убожеством их района был особенно разительным. Здесь всё кричало о безнадежности, о том, что никакого будущего у них нет. И предложение, такое нереальное, такое соблазнительное, звучало в её ушах всё настойчивее.

Женщина обслужила ещё двух клиентов в этот день. Механически, бездушно, ненавидя себя с каждой секундой. Заработанных юнитов хватит, чтобы оплатить счета и купить разрешение на недельную норму воды. Вечером она стояла в длинной очереди у распределительного пункта «Аква-Корп», где вооружённый охранник следил за тем, чтобы никто не набрал ни капли сверх положенного.

Дорога домой в переполненном маглеве была пыткой. Она чувствовала себя грязной, запятнанной. Ей казалось, что все смотрят на неё и знают, где она была и что делала. Женщина боялась смотреть в глаза мужу. Но перед ней стояло лицо Люси. Ради неё. Только ради неё.

* *

Вечером, когда Люся уже спала в своем коконе на верхнем ярусе, тихонько посапывая, Василий и Лика находились друг с другом. Они лежали рядом, плечом к плечу, в нескольких сантиметрах друг от друга, но между ними, казалось, пролегала огромная, холодная пропасть. Каждый думал о своем, погруженный в свои тревоги и сомнения.

Василий смотрел в низкий потолок, на котором плясали отсветы от неоновых вывесок с улицы. Мысли о возможном налоге на воздух, о вечных проблемах на работе, о туманном будущем дочери не давали ему покоя. Он чувствовал рядом дыхание Лики, её тепло, но не решался прикоснуться к ней, обнять. Что-то неуловимо изменилось в ней за сегодняшний день, она стала еще более отстраненной, замкнутой. Он боялся, что любое его неосторожное слово или движение разрушит ту хрупкую иллюзию семьи, которая у них еще оставалась. Одиночество давило на него, несмотря на то, что он был не один.

Лика лежала с закрытыми глазами, но не спала. Слова Артура, его предложение, его взгляд, всё это стояло перед её глазами. Она пыталась представить себе ту, другую жизнь, которую он ей предлагал. Жизнь без страха, без унижения, без вечной борьбы за выживание. Жизнь, в которой Люся могла бы получить всё то, чего она была лишена сейчас. Но рядом лежал Василий, её муж, человек, с которым она прожила почти половину своей жизни. Человек, которого она когда-то любила. Могла ли она просто перечеркнуть всё это? Предать его? Она чувствовала себя бесконечно одинокой в своих метаниях, в своей неспособности принять решение.

Тишины в их жилом блоке не было никогда. Тонкие стены не спасали от шума соседей. Справа, за стеной, громко работал инфо-экран. Соседи смотрели какое-то развлекательное шоу. Доносился смех и аплодисменты. Слева плакал ребенок, и его мать устало, монотонно пыталась его успокоить. Сверху кто-то двигал мебель, раздавался скрип и глухие удары. Иногда доносились обрывки ругани, приглушенная музыка, скрип кровати. Весь этот многоголосый, хаотичный шум сливался в единый гул, звук гигантского человеческого улья, в котором каждый был одинок в своей крошечной ячейке, но при этом лишен даже иллюзии уединения.

Василий повернулся на бок, спиной к Лике. Лика тихо вздохнула и тоже отвернулась к стене. Они лежали так, разделенные не только несколькими сантиметрами пространства, но и стеной невысказанных обид, страхов и неразрешимых дилемм. Два одиноких человека в одной постели, в одном тонущем мире. А за окном равнодушно светил искусственный свет мегаполиса, и новый, такой же безрадостный день уже стоял на пороге, точно такой же, как вчера, как и позавчера.

* * *

Ночь прошла в тяжелой, давящей тишине, нарушаемой лишь прерывистым дыханием спящей Люси. Василий почти не сомкнул глаз. Подозрения, словно черви, точили его изнутри, не давая покоя. Он ворочался на узкой койке, стараясь не разбудить Лику, лежавшую рядом холодным, отстраненным телом. Ее лицо в тусклом свете казалось незнакомым, чужим. Он даже протянул руку и осторожно потрогал жену, не резиновая ли она на самом деле?

Утром, когда будильник на датападе пропищал свою монотонную трель, Василий уже был на ногах, хотя чувствовал себя разбитым, словно всю ночь таскал мешки с мусором.

Лика, как обычно, молча приготовила синтетическую пасту из насекомых. Люся капризничала, ковыряя безвкусную массу ложкой.

— Мам, а почему у нас нет настоящих яблок? — спросила она, глядя на картинку в своем датападе. — Таких, как в книжке. Красных.

— Потому что они очень дорогие, милая, — устало улыбнулась Лика. — И их почти не осталось.

Василий смотрел на жену. Ее глаза были обведены темными кругами, на лице застыла маска безразличия. Он вспомнил, как раньше они сияли, когда она смеялась его шуткам, когда они мечтали о будущем. Где все это теперь? Погребено под тоннами серой пыли этого умирающего мира.

— Ты сегодня дома? — поинтересовалась супруга.

— Работаю в ночь, — коротко ответил муж.

Когда в следующий момент Лика сказала, что ей нужно уйти «по делам», сердце Василия болезненно сжалось. Он знал, что это означало. Или почти знал.

«Переводы», — мелькнуло в голове.

Официальная версия для Люси. Для него. Ложь. Он больше не мог этого выносить. Только на прошлой неделе он нашел на её счёте несколько десятков юнитов. Больше, чем он зарабатывал за два дня. Она сказала, что это «премия». Премия за что? Его работа заключалась в починке, ее, в обработке данных. Никто из них никогда не получал премий. Только стандартный, нищенский оклад.

Ему хотелось спросить. Тысячу раз хотелось. Прижать её к стене, встряхнуть за эти хрупкие плечи, которые он когда-то так любил обнимать, и закричать:

— Что происходит, Лика? Куда ты ходишь? Что ты делаешь такого, что возвращаешься с мертвыми глазами и деньгами. и

Но он молчал. Страх. Да, именно страх сковывал его язык. Страх услышать правду, которая могла оказаться страшнее любых его догадок. Страх разрушить тот хрупкий мирок, который они с таким трудом пытались сохранить для Люси. Страх, что если он надавит, Лика сломается окончательно, и тогда рухнет всё. И он останется один на один с этой безжалостной реальностью и с ответственностью за дочь, которую он любил больше жизни, но которой, как ему казалось, он не мог дать ничего, кроме своей молчаливой боли и вечной усталости.

— Просто будь осторожна, — наконец выдавил он.

Голос прозвучал глухо и отчужденно даже для него самого. Он не смотрел на неё, сосредоточенно затягивая ремешки респиратора. Маска скрывала его лицо, но не могла скрыть дрожь в пальцах.

Супруга кивнула, тоже не поднимая глаз. Руки теребили край дешевого синтетического платья.

— Я всегда осторожна, Вась. Ты же знаешь.

Ложь. Они оба это знали. В их мире осторожность была роскошью, а не гарантией.

— Я скоро. А ты пока не отведёшь дочку? Сегодня у неё воскресные занятия в нашем корпусе.

— Конечно.

Проводив Люсю в образовательный модуль, тесную комнатушку в этом же здании, где десяток детей тупо пялились в экраны под присмотром усталой, равнодушной воспитательницы, Василий не пошел обратно домой.

Модуль представлял собой еще одно проявление эффективности Системы. Дети с ранних лет погружались в стандартизированные программы, лишенные живого общения, игр, воображения. Люся сидела там, маленькая, сосредоточенная. Её лицо освещалось холодным светом экрана. Что она узнает о мире? Только то, что разрешено. Никаких яблок, никакого чистого воздуха, никаких мечтаний, кроме тех, что запрограммированы. Чтобы, как говорится, не соблазнять тем, чего нет.

Мужчина задержался у двери модуля, глядя на дочь. В ней была его последняя надежда. Ради нее он должен был знать. Он должен был либо развеять свои подозрения, либо подтвердить их и понять, как жить дальше.

После, он притаился за углом их жилого блока, стараясь слиться с серой стеной. Район «Гамма-7» был лабиринтом одинаковых, угрюмых высоток, соединенных переходами и небольшими площадями. Утренний поток людей, таких же, как он, серых, усталых, бредущих на свои нищенские работы, создавал шумный фон, но никто не обращал друг на друга внимания. Каждый был поглощен своим собственным адом.

Василий чувствовал себя последним негодяем, шпионящим за собственной благоверной. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Ладони вспотели. В горле пересохло. Но, тем не менее, мужчина ждал.

Минут через пятнадцать появилась Лика. Она вышла из подъезда их блока, ссутулившись в своем сером комбинезоне, ничем не выделяясь из толпы. Но Василий видел напряжение в ее плечах, нервный взгляд, которым жена огляделась по сторонам, словно опасаясь чего-то.

Она быстро шмыгнула в подъезд общественного санитарного блока, расположенного неподалеку. Это было еще одно стандартное, казенное здание. Место, где люди могли за два юнита привести себя в относительный порядок перед работой, принять нормированный душ или воспользоваться уборной. Внутри всегда пахло хлоркой и сыростью.

Василий, стараясь оставаться незамеченным в утренней толчее спешащих на работу людей, последовал за ней, держась на расстоянии. Он видел, как она вошла в одну из кабинок, предназначенных для личной гигиены. Дверь за ней закрылась с тихим щелчком.

«Интересно, что она там делает?»

Он ждал, терзаемый самыми различными догадками. Минуты тянулись. Наконец, дверь кабинки открылась, и из нее вышла… Совсем не его Лика. Вернее, это была она, но совершенно другая. На ней сидело облегающее платье глубокого винного цвета, подчеркивающее изгибы ее все еще стройной фигуры. Платье, которого он никогда раньше не видел. Яркий макияж на лице, подчеркнутые глаза, чувственные губы, превратил его измученную жену в роковую красавицу.