Сомов подошёл к монитору, несколько секунд смотрел на кормовую палубу, потом перевёл взгляд на иллюминатор правого борта.

— Фонари. Четыре штуки. И ракетницу.

— Виталий Андреевич, — начал Панкратов.

— Я слышал. На палубу идём вчетвером. Я, боцман, Ефремов и ты, Женя. Остальные на мостике. Костин, если увидишь что-нибудь на мониторе, немедленно сигналь по громкой связи.

Тот сглотнул, кадык дёрнулся на его длинной шее. Но кивнул.

Я стоял у переборки и молчал. Мне не приказали идти, и я не вызвался. Не из трусости, хотя страх уже сидел где-то глубоко, в мозгу, тяжёлый, липкий. Просто я понимал, что на палубе от меня толку мало. Я акустик, а не матрос. Мои руки привыкли к верньерам и переключателям, а не к топору.

Они вышли. Я смотрел на монитор.

***

Дверь из надстройки на кормовую палубу открылась, и в кадр вошли четыре фигуры, освещённые прожекторами. Впереди Сомов, за ним Панкратов с ракетницей, боцман с топором, Ефремов с ещё одним фонарём. Они двигались плотной группой, медленно, осматриваясь. Я видел, как луч фонаря скользнул по настилу и остановился.

— Господи, — выдохнул Костин рядом со мной.

На палубе, в нескольких метрах от кормового кнехта, лежало тело. Даже через мутную камеру, через зернистую серую картинку я видел, что с этим телом что-то чудовищно не так. Оно лежало неправильно. Не так, как лежит человек, упавший или потерявший сознание. Оно лежало так, будто его сломали, согнули в местах, где суставы не предусмотрены.

Сомов присел рядом. Боцман встал над ним, держа топор обеими руками, и крутил головой, осматривая палубу. Панкратов направил ракетницу в темноту за кормой.

По громкой связи щёлкнуло, и голос Сомова, глухой, неузнаваемый, произнёс:

— Это Плетнёв. Вызывайте врача.

Плетнёв. Витя Плетнёв, моторист, тридцать один год, из Северодвинска. Тихий, работящий мужик, который вчера читал томик Стругацких. Я вспомнил, как Панкратов спрашивал внизу, кто орал, и никто не ответил. Теперь стало ясно. Вахтенный механик потом подтвердил. Плетнёв услышал крик Дёмина с палубы и, не дожидаясь никого, рванул наверх через кормовой тамбур. Рванул на помощь. Он добежал. А помочь не успел.

Но Дёмин. Дёмин стоял на вахте.

— Где Дёмин? — спросил кто-то за моей спиной.

Никто не ответил.

Доктор, Игорь Семёнович Волков, невысокий человек с аккуратной бородкой, вышел на палубу через четыре минуты. Я не видел его лица. Только лишь фигуру на экране, но заметил, как он остановился, не дойдя до тела двух шагов, и его рука с фонарём опустилась. А потом связь снова ожила.

— Костин, — раздался голос Сомова. — Передай в машинное: полная готовность. Панкратов, обойди палубу по левому борту. Боцман, правый. Ефремов, со мной. Ищем Дёмина.

Костин передал.

Я стоял у монитора, и внутри меня нарастало ощущение, которое я не могу описать иначе, как абсолютная, беспримесная невозможность происходящего. Атомный ледокол водоизмещением двадцать три тысячи тонн стоял во льдах, залитый светом прожекторов, с экипажем в сто тридцать человек, и на его палубе только что нашли разорванного человека.

Через двадцать минут группа вернулась. Дёмина не обнаружили. Я видел, как они входили через дверь надстройки. Панкратов, чья длинная фигура казалась ещё более нескладной, чем обычно, привалился спиной к переборке коридора и несколько секунд стоял неподвижно, закрыв глаза. Боцман прошёл мимо, ни на кого не глядя, и его лицо, обычно красное, выглядело белым, как тот снег на палубе. Ефремов сел на корточки у трапа, стянул шапку и провёл ладонью по коротко стриженной голове. Рука дрожала.

Сомов поднялся на мостик последним. Он двигался медленнее обычного и прежде чем заговорить, постоял у двери, будто собираясь с мыслями. Я никогда раньше не видел, чтобы ему требовалось время на это.

— Что случилось? — спросил Костин.

— Мы обошли всю палубу, — проговорил Сомов. — Дёмина нет. Но когда мы дошли до носовой части по правому борту…

Он замолчал. Потёр переносицу. Жест, которого я за ним прежде не замечал.

— Мы слышали голос.

Костин выпрямился.

— Чей голос?

— Не знаю.

Сомов повернулся к Ефремову, который к тому моменту поднялся с корточек и стоял в дверях мостика, всё ещё комкая шапку в руках.

— Расскажи, — приказал капитан.

Ефремов облизнул губы. Лицо у него подёргивалось мелкой, почти незаметной судорогой, от которой левый глаз время от времени прищуривался.

— Мы стояли у носового шпиля, — начал он. — Светили фонарями на лёд за бортом, искали следы. Тихо. Ветер, позёмка, всё как обычно. И тут из темноты, оттуда, со льда, метров пятьдесят, может, семьдесят… Голос.

Он остановился, словно горло перехватило.

— Какой голос? — спросил я.

— Человеческий. То есть… Нет. Не человеческий. Похожий. Как будто кто-то пытается сказать слово, но не умеет. Не знает, как устроена речь, и пробует. Подбирает звуки. Понимаете?

Я не понимал. Но мне стало холодно, хотя в рубке работало отопление.

— Что именно вы слышали? — спросил Костин.

— Сначала просто звук. Длинный, тянущий. Вроде «аааа», но не чистый, а с хрипом, с какой-то… булькающей ноткой, что ли. Будто горло не приспособлено для такого. Потом оно попыталось…

Ефремов запнулся и посмотрел на Сомова. Капитан кивнул.

— Оно попыталось сказать имя. Саша. «Сааа-шааа». Только «ш» у него выходило как свист, высокий, режущий, от которого у меня заныли зубы.

На мостике стояла тишина. Я слышал собственное дыхание, слишком тяжёлое.

Саша. Сашка Дёмин.

— Оно звало Дёмина? — хрипло спросил Костин.

— Нет, — ответил Сомов вместо Ефремова.

Голос у него звучал ровно, но с усилием, как будто каждое слово приходилось проталкивать.

— Оно не звало. Оно повторяло. Как попугай. Или магнитофон, который заело. «Сааа-шааа». Три раза. Потом что-то ещё, обрывок, я не разобрал. И смех.

— Смех? — переспросил я с недоверием.

— Нечто вроде. Частые, короткие звуки, «хе-хе-хе-хе», на одной ноте, без интонации, без ритма. Как будто это услышало где-то человеческий смех и попыталось воспроизвести, не понимая, что это значит. Самый мерзкий звук в моей жизни.

Сомов посмотрел на меня, потом на Костина.

— Мы ушли с палубы. Быстро.

И я понял, что Сомов, человек, двадцать лет водивший ледоколы через арктические льды, человек, чьего голоса слушался весь экипаж, не просто принял решение отступить. Он бежал. Они все бежали. Четверо вооружённых мужчин бежали от голоса из темноты. И я не мог их за это осудить.

***

Следы. Я увидел их позже, уже утром, если можно назвать утром те два часа мутного полусвета, которые нам доставались. Сомов выпустил на палубу ограниченную группу. Боцмана, Зубова, доктора Волкова и меня. Почему меня, я не знаю.

Тело Плетнёва уже убрали. Его перенесли в рефрижераторную камеру провизионного отсека. Волков накрыл его простынёй, но кто-то из тех, кто помогал нести, потом рассказывал, что под простынёй тело лежало неровно, потому что грудная клетка не смыкалась, рёбра торчали вверх.

На палубе, там, где нашли Плетнёва, осталось тёмное пятно. Кровь на морозе не высыхает. Она замерзает, превращаясь в бурую корку, и ветер присыпает её кристаллами снега. Я старался не смотреть на это пятно.

Следы начинались у фальшборта правого борта, ближе к корме. Три параллельных борозды на стальном настиле, процарапанные чем-то невероятно твёрдым и острым. Краска содрана до голого металла, и в царапинах поблёскивала свежая сталь. Борозды шли от самого верха фальшборта вниз, на палубу, будто нечто перемахнуло через ограждение, вцепившись в него когтями, и соскочило внутрь.

Фальшборт ледокола «Арктика» поднимается над ватерлинией на высоту, которую ни один белый медведь не в состоянии преодолеть одним прыжком. Тем более со льда, уровень которого ниже ватерлинии на добрых полтора-два метра. Существо, оставившее эти следы, прыгнуло вверх минимум на четыре метра и зацепилось за край фальшборта.

На палубе отпечатков почти не сохранилось. Стальной настил, ветер, позёмка. Но в двух местах, где снег набился в углубления между рёбрами жёсткости, виднелись вмятины. Три пальца. Или три когтя. Широко расставленные, каждый длиной в ладонь взрослого мужчины. Глубокие, с чёткими краями. Ничего похожего на медвежью лапу с её пятью пальцами и округлой пяткой.

Боцман присел рядом с одним из отпечатков и долго смотрел на него, не говоря ни слова. Потом поднял голову и взглянул на Зубова.

— Аркадий Ильич, ты когда-нибудь такое видел?

Зубов стоял, засунув руки в карманы, и щурился от ветра. Его обычная сонливость испарилась начисто. Глаза смотрели жёстко, внимательно.

— Нет, — ответил он коротко.

— И я нет.

Мы прошли по следам к фальшборту. С наружной стороны, на обшивке корпуса, те же три борозды уходили вниз, к ледяной кромке. Я перегнулся через фальшборт и посмотрел. Ветер ударил в лицо, выжимая слёзы. Внизу лежал лёд, плотно прижатый к борту давлением поля. На поверхности льда, в нескольких метрах от корпуса, виднелись отпечатки. Те же трёхпалые, с когтями. Они уходили от ледокола в сторону торосов и терялись среди хаоса ледяных обломков.

— Дёмин, — негромко произнёс я.

Сомов, стоявший у двери надстройки и наблюдавший за нами, услышал.

— Я отправлю поисковую группу, — проговорил он.

— Он может быть жив, — кивнул Волков.

Доктор стоял чуть в стороне, подняв воротник куртки, и его бородка заиндевела от дыхания.

— Может, — согласился Сомов. — А может, и нет.

Он оказался прав. Но в тот момент его правота звучала жестоко. Где-то во льдах, в темноте, при минус двадцати семи, мог лежать Сашка Дёмин, молодой парень, который любил чай. Живой или мёртвый. И мы ничего не делали.

Впрочем, после того, что группа слышала ночью с палубы, после этого нечеловеческого «сааа-шааа» из темноты, все понимали: если Дёмин ещё жив, то его имя произносит уже не он сам.

***

Поисковая группа вышла в одиннадцать утра по корабельному, когда южный край неба чуть посветлел и торосы стали различимы без фонарей. Шестеро человек. Панкратов, боцман, Ефремов, двое мотористов и радист с портативной станцией. Все вооружены. На ледоколе хранились два карабина Мосина, положенные по штатному расписанию на случай встречи с медведем. Панкратов взял один, боцман другой. Остальные несли ломики и аварийные топоры.

Я остался на мостике. Сомов стоял рядом, у иллюминатора, и следил за группой в бинокль. Я смотрел на монитор кормовой камеры, хотя группа ушла с правого борта и быстро скрылась из поля зрения.

Ждать пришлось два часа. Связь по рации работала с перебоями, ветер забивал эфир треском и шумом. Но основное мы слышали.

Следы на льду вели от ледокола на северо-восток, в направлении гряды торосов, высившейся метрах в трёхстах. Трёхпалые отпечатки шли ровной цепочкой, с длинным шагом, значительно длиннее человеческого. Рядом с ними, местами поверх них, тянулся неровный след, как будто что-то волочили.

— Борозда в снегу, — передал Панкратов по рации. — Кровь. Немного, но есть.

Сомов поднёс рацию к губам.

— Продолжайте. Осторожно.

Следы привели к торосам. Там группа обнаружила обрывки одежды. Рукав ватной куртки, оторванный по шву. Шапку-ушанку, смятую и заскорузлую от замёрзшей влаги с клочьями слипшихся от крови волос. Один валенок.

Дёмина не нашли. За торосами следы выходили на ровное ледяное поле, присыпанное жёстким, зернистым снегом. Позёмка уже начала их заметать, и через несколько десятков метров отпечатки истончались, теряли чёткость. На расстоянии примерно четырёхсот метров от ледокола следы исчезли окончательно. Ветер и снег стёрли их, как ластиком.

Группа прошла ещё метров двести вперёд, в абсолютную темноту, в которую не доставал свет корабельных прожекторов. Панкратов потом рассказывал, что впереди лежала только чернота, плотная, непроницаемая, и фонари выхватывали из неё лишь куски плоского, бесконечного ледяного пространства, уходящего в никуда. Ни одного ориентира. Ни одного звука, кроме ветра.

Нет. Один звук всё же донёсся. Панкратов рассказал мне об этом позже, уже в Диксоне, выпив полстакана спирта и глядя мимо меня, в стену.

— Мы стояли на краю света, — проговорил он, и голос у него сел до шёпота. — Дальше темнота. И оттуда, из этой темноты, я услышал… Знаешь, как будто кто-то пробует кашлять. Не кашляет, а именно пробует. «Кхе. Кхе-кхе». Потом остановился. Помолчал. И начал снова, только теперь это уже не кашель. Это слово. Одно слово, которое оно крутило в несуществующей глотке, мяло, переворачивало, будто пыталось понять, как оно устроено. «По… мо… помо…»

— «Помогите»? — спросил я.

Панкратов закрыл глаза.

— Нет. Не «помогите». Оно не дотягивало до целого слова. Застревало на полпути. Как заевшая пластинка. «Помо… помо… помо…» И каждый раз немного по-другому. То выше, то ниже, то с каким-то клёкотом, как у птицы. Боцман поднял карабин и передёрнул затвор. Я тоже поднял. Мы стояли и целились в темноту, в которой ничего не видели. И оно замолчало. Будто поняло, что мы слушаем, и замолчало. И вот эта тишина, после голоса… Она оказалась хуже.

Они тогда повернули назад, не решившись идти дальше.

Когда группа вернулась на борт, в кают-компании собрался стихийный совет. Сомов этого не одобрял, но и не запретил. Люди хотели говорить. Им нужны объяснения.

Версии выдвигались одна за другой, и каждая рассыпалась при первом серьёзном рассмотрении.

— Медведь, — сказал кто-то из мотористов. — Крупный самец.

— У медведя пять пальцев, — возразил боцман. — Я медвежьих следов навидался. Это не медведь. И медведь не прыгнет на борт «Арктики» с ледовой кромки.

— Может, он по якорной цепи забрался?

— Дурень, мы стоим без якоря. Во льдах якорь не бросают.

Тишина.

— Морж?

Этот вопрос задал Ларин. Все посмотрели на него, и штурман покраснел.

— Морж не ходит на двух лапах с тремя пальцами, — мягко сказал Зубов. — И не забирается на корабли. И не разрывает людей. И уж точно не разговаривает.