Они побежали. За спиной из разрыва выбирались новые твари, перелезая через тело убитой сородича. Щёлканье нарастало лавиной.

Рябов на бегу обернулся и дал два выстрела. Один попал, второй ушёл в пустоту. Бетонный пол впереди был скользким от слизи, и Девяткин упал, проехав на животе метра два, прежде чем Чернов поднял его рывком, почти оторвав от пола.

— Бегите! Не оглядывайтесь! — проорал Комаров, и голос его, сорвавшийся на верхней ноте, разнёсся по залу, отражаясь от невидимых стен.

Они бежали по дуге, обходя центр зала, где виднелась установка, огибая скопления тел на полу, перепрыгивая через тёмные лужи. Позади хитиновое щёлканье удалялось, твари не преследовали их направленно, рассеиваясь по залу, исследуя новое для себя пространство. Но некоторые шли следом. Андрей чувствовал это, не видя, не слыша, а каким-то животным чутьём, которое проснулось в нём за последний час и, похоже, уже не собиралось засыпать.

Они пробежали ещё метров тридцать, и Козлов снова вскинул руку.

— Вижу пульт. Впереди, левее. И ещё одна тварь, между нами и пультом. Неподвижна. Может, мёртвая.

— Может, ждёт, — ответил Комаров.

— Вон она, установка! — выкрикнул Девяткин.

Подполковник, задыхаясь, подошёл ближе и остановился, вцепившись рукой в плечо Чернова, чтобы не упасть. Бег отнял у него последние силы, лицо стало багровым, пот заливал очки, и он то и дело протирал стёкла рукавом, размазывая по ним грязь и влагу.

— Вот это… вот это грандиозно, — выдохнул он, глядя на конструкцию. — Они собрали её. Они действительно собрали её и запустили. Нечаев, безумный гений. Десять лет. Десять лет расчётов, тонны документации, споры с академиками, которые называли его шарлатаном…

Голос технаря дрожал, и Комаров не мог понять, от страха или от благоговения. Возможно, от обоих сразу.

— Девяткин, — оборвал он. — Восхищаться будете потом. Как её выключить?

Комаров видел атомные реакторы на фотографиях, видел пусковые шахты баллистических ракет вживую. Но это не походило ни на что. Конструкция, метров двух в высоту, состоящая из концентрических колец, вложенных одно в другое, как матрёшка. Кольца вращались. Медленно, плавно, каждое в своём направлении. Они не касались друг друга. Между ними светились промежутки, и свет этот не имел цвета. Не белый, не голубой, никакой. Капитан смотрел на него, и глаза отказывались передавать мозгу информацию. Свет существовал, но не поддавался описанию.

— Господи, — прошептал Девяткин. — Они запустили её на полную мощность.

Воздух вокруг установки дрожал. Не от жара, а от чего-то другого. Линии прямого зрения искажались, вертикальные конструкции казались изогнутыми, углы плавали, расстояния менялись при каждом повороте головы. Комаров сделал шаг, и пол под ногой ощущался неровным, хотя выглядел плоским.

— Там, — указал Девяткин. — Пульт управления. Левее установки. Основной рубильник, или, точнее, система контроля подачи энергии. Если отключить питание, кольца остановятся, поле рассеется.

Комаров прикинул расстояние. До установки метров пятьдесят. Пульт управления, скопление столов, экранов и стоек, просматривался в свете установки слева от колец. Метров семьдесят от их текущей позиции.

— Рябов, прикрываешь. Козлов, идёшь со мной и Девяткиным к пульту. Чернов, Ефимов, фланги.

Они двинулись. Бетон под ногами слегка пружинил, и Андрей не мог понять, от чего. От свойств материала или от того, что само пространство стало мягким, податливым. Слева, вдалеке, в темноте, мелькнуло движение. Комаров не стал стрелять, слишком далеко. Но КС-23 в руках Козлова повернулся в ту сторону.

Тридцать метров до пульта. Двадцать. Щёлканье. Сверху, со всех сторон. Как обвал.

— Они идут! — крикнул Рябов и открыл огонь.

Комаров не видел, в кого стреляет его боец, потому что из темноты со стороны установки, справа, прямо на них вылетели три твари. Они не ползли по полу, они бежали, перебирая конечностями с невероятной скоростью. Каждый шаг печатался на бетоне с чётким щелчком. Головные сегменты нацелены вперёд, ротовые придатки раскрыты.

Андрей стрелял на ходу. Первая очередь прошла мимо, вторая зацепила ближайшую тварь. Пули выбили фонтанчики мутной жидкости из хитина, но существо лишь дёрнулось и продолжило нестись. Козлов остановился, вскинул КС-23, выстрелил. Картечь накрыла тварь в упор, с пары метров, и разнесла переднюю часть головного сегмента. Тело по инерции проскользило по бетону и замерло.

Вторая тварь метнулась в сторону, обходя. Третья прыгнула. Комаров видел, как конечности её оттолкнулись от пола, и тело, килограммов тридцать хитина и мышц, взлетело по пологой дуге, целя в Девяткина. Чернов перехватил её очередью в воздухе. Пули вошли в брюшной сегмент, и тварь свернулась, как пружина, а потом рухнула на пол в метре от подполковника, конвульсивно загребая конечностями. Чернов добил её ещё одной очередью в головной сегмент.

Вторая тварь обогнула их и вышла сзади. Ефимов развернулся и стрелял, стрелял, стрелял, пока магазин не опустел. Гадина дёргалась под попаданиями, на хитине появились трещины, из которых сочилась жидкость, но она ползла вперёд. Ефимов отшвырнул пустой магазин, рванул второй из разгрузки и не успел. Существо бросилось на него. Ротовые придатки раскрылись, и Комаров услышал звук, который врежется в его память на оставшуюся жизнь. Хруст, мокрый, тяжёлый, когда хитиновые лезвия пробили бронежилет и вошли в грудную клетку.

Ефимов не закричал. Он просто выдохнул. Коротко, удивлённо. И осел, и тварь с лёгкостью потянула его по полу в темноту, обхватив конечностями, перебирая быстро, быстро.

Чернов рванулся следом, но капитан схватил его за ремень разгрузки.

— К пульту! Сейчас!

— Ефимов!

— К пульту, Чернов! Это приказ!

Они бежали. Пятнадцать метров, десять, пять. Рябов оставался позади, работая как фиксированная огневая точка. КС-23 грохотал раз за разом, и каждый выстрел сопровождался влажным ударом, попаданием или промахом. Козлов стрелял на бегу, веером, не целясь, создавая заградительный огонь.

Пульт управления. Длинный стол с панелями, стрелочными приборами, тумблерами. Большой, почти в рост человека, шкаф распределительного щита. На панелях лампочки горели красным и жёлтым, стрелки самописцев дрожали на крайних делениях.

— Где? — рявкнул Комаров.

Девяткин лихорадочно метался взглядом по панелям. Руки его плясали над тумблерами, не решаясь коснуться.

— Я не… Нечаев бы знал точно… Распределительный щит, основной рубильник, если отключить его, питание прекратится…

Руки подполковника метались от одной панели к другой. Он нажал какой-то тумблер, и на экране осциллографа вспыхнула зелёная синусоида, дрожащая, уходящая за пределы экрана. Нажал другой тумблер, и самописец рядом ожил, начав выбрасывать ленту с кривой, которая выглядела как кардиограмма сумасшедшего.

— Мощность на максимуме, — бормотал Девяткин, скорее себе, чем остальным. — Все контуры под нагрузкой. Они вывели её на предельный режим. Зачем? Зачем так далеко за расчётные параметры?

— Может, не успели остановить, — предположил Чернов, стоявший на прикрытии у края пульта. — Может, потеряли контроль.

— Может быть. Да. Может быть.

Девяткин остановился у большого металлического шкафа в правом конце пульта. Провёл пальцем по маркировке, нанесённой красной краской через трафарет.

— Распределительный щит. Основной рубильник здесь. Отключаем питание, кольца останавливаются, поле рассеивается. Просто. Чудовищно просто для того, что здесь произошло.

Комаров шагнул к распределительному щиту, рванул дверцу. Внутри ряды автоматических выключателей, толстые медные шины, маркировка от руки. На верхней панели, крупнее остальных, рубильник с красной рукояткой, под ним надпись: «Основное питание. Генераторная».

— Этот?

— Да! Должен быть этот!

Андрей ухватился за рукоятку и потянул вниз. Рубильник не шёл. Красная рукоятка, стальная, покрытая пластиковой изоляцией, сидела намертво. Он налёг всем весом. Чернов подскочил, навалился тоже. Рубильник дрогнул, сдвинулся на сантиметр, встал.

— Приварило! — ругнулся боец. — Может, от перегрузки контакты спеклись.

Рядом грохнул выстрел. Козлов, стоя у края пульта, снял тварь, которая подползла по полу с правой стороны, беззвучно, без щёлканья. КС-23 разнёс ей головной сегмент в упор. Хитиновые осколки застучали по панелям приборов.

— Рябов, как дела? — крикнул Комаров.

Ответ пришёл не сразу. А когда сержант заговорил, голос его звучал надсаженно, на выдохе.

— Их много, командир. Двенадцать, может пятнадцать. Идут по полу и по стенам. Прижимаю огнём, но патроны не бесконечные. Осталось шесть картечных.

— Держись. Минуту.

Капитан посмотрел на рубильник. Посмотрел на свой автомат. Вытащил магазин, проверил, вставил обратно. Поднял ствол и дважды выстрелил в крепление рубильника. Пули высекли искры. Одна выбила болт, вторая перебила медную шину. Из щита посыпались искры, синие, резкие, и свет ламп над пультом мигнул.

— Ещё! — крикнул Девяткин. — Вторая шина, ниже!

Комаров выстрелил ещё трижды. Пули разорвали нижнюю шину, и из щита повалил едкий дым горелой изоляции. Свет ламп погас. Остался только свет от установки.

Кольца замедлялись. Андрей видел это. Вращение становилось менее плавным, появились рывки. Безцветный свет между кольцами пульсировал, тускнел, разгорался, тускнел снова. Воздух загустел. Дыхание давалось тяжелее, словно атмосферное давление скакнуло.

— Работает, — выдохнул Девяткин. — Поле рассеивается. Пространство начнёт возвращаться к норме.

— Как быстро?

— Не знаю. Минуты, секунды, я не…

Зал дрогнул. Не землетрясение, нет, не вибрация, а нечто принципиально иное. Пространство вокруг них начало сжиматься. Стены, невидимые до этого в темноте, вдруг проступили по краям зала. Потолок опустился. Далёкие очертания стали ближе.

Рябов закричал.

— Стены двигаются! Стены идут!

— Отходи к нам! Быстро!

Комаров видел, как его боец бежит к пульту, тяжело, с КС-23 наперевес. За ним, по полу и стенам, которые надвигались, как сходящиеся ладони, ползли твари. Их собралось много. Пятнадцать, двадцать. Хитиновые тела мелькали в угасающем свете установки.

Кольца остановились. Свет между ними погас. И в ту же секунду пространство начало схлопываться.

Комаров ощутил это всем телом. Не движение воздуха, а движение самого пространства. Расстояния сокращались. Стена, которая секунду назад просматривалась в ста метрах, прыгнула на пятьдесят. На тридцать. На двадцать.

— Ложись! — заорал Андрей и рухнул на пол, увлекая Девяткина за собой.

Пространство схлопнулось.

— Все сюда!

Звук, или его отсутствие, не поддавались описанию. Не удар, не взрыв, а мгновенное сжатие всего объёма зала до его проектных размеров. Двадцать на тридцать метров, потолок шесть метров. Лабораторный зал «А» вернулся к изначальным чертежам.

Первым, что Комаров услышал, когда тишина отступила, стал крик Рябова. Не боевой крик, а вопль боли, перешедший в хрип.

Капитан вскочил, включил фонарь. Луч нашёл Рябова.

Сержант лежал в трёх метрах от пульта. Ноги его от колен и ниже отсутствовали. Бетонный пол в том месте, вернувшийся к нормальному состоянию, сомкнулся через них. Две голени торчали из бетона, как из гипсовой формы, и бетон вокруг них выглядел нетронутым, гладким, словно ноги были замурованы при строительстве. Культи, если их можно так назвать, не кровоточили. Бетон запечатал сосуды, спрессовав ткани с такой силой, что кровь не нашла выхода.

Боец перестал кричать. Он лежал, глядя в потолок, и быстро, поверхностно дышал. Шок. Комаров повернулся. Козлов стоял, невредимый, бледный. Чернов, привалившись к пульту, держался за левое плечо. Рукав набухал красным. При схлопывании стойка с оборудованием сместилась и ударила его. Девяткин же лежал на полу, там, где Комаров его уронил, и смотрел в потолок, как Рябов, только без видимых повреждений.

По залу, тут и там, из стен, пола и потолка торчали фрагменты тварей. Конечность, торчащая из стены на уровне глаз, ещё подёргивалась. Хитиновое тело, вмурованное в пол наполовину, неподвижно. Головной сегмент, вросший в потолок, свисал ротовыми придатками вниз, жёлтая жидкость капала на бетон.

Андрей пересчитал. Сквозь стены и пол замуровало как минимум десяток тварей. Тех, что находились в расширенном пространстве и не поместились в нормальное. Пространство вернулось, а тела, занимавшие несуществующий больше объём, оказались впечатаны в конструкции. Так же, как ноги Рябова.

Комаров подбежал к сержанту. Тот дышал, но уже теряя сознание. Глаза закатывались.

— Жгуты бесполезны, — тихо произнёс Козлов, подойдя. — Нечего пережимать. Бетон держит.

— Его нужно наверх!

— Он в шоке. Без ног.

— Наверх! Козлов!

Рация ожила. Голос Гущина, сдавленный, страшный.

— Мы живы. Лапин, Муратов и я. Петров… Петров не прошёл. Стены сомкнулись. Он стоял в дверном проёме, который расширился… и когда всё вернулось… Длинная пауза.

—… проём вернулся к нормальному размеру. А Петров нет.

Комаров закрыл глаза на секунду. Две секунды. Три. Открыл.

— Гущин, выдвигайся к выходу. Мы идём наверх. Встречаемся у лестницы на первый уровень.

— Понял.

Капитан посмотрел на зал. Установка, кольца, остановившаяся, тёмная, мёртвая. Лабораторное оборудование, частично разрушенное при схлопывании, сдвинутое, смятое. Бетон пола, из которого торчали ноги его бойца и части чужеродных существ.

— Чернов, берёшь Рябова. Козлов, помогаешь. Девяткин, вставайте. Мы уходим.

Подполковник поднялся. Он не сказал ни слова, а просто молча пошёл к люку, через который они спустились. Люк оказался на месте, лестница, тоже. Размеры галереи вернулись к норме. Узкая, тесная, двадцать метров до верхнего помещения.

Чернов и Козлов несли Рябова. Сержант потерял сознание, и нижние части культей, гладко обрезанные бетоном, оставляли на полу галереи влажные следы, не крови, а тканевой жидкости, сукровицы, которая начала сочиться сквозь спрессованные ткани.