Козлов, стоявший на прикрытии с КС-23 наготове, быстро оглянулся на Ефимова и тут же отвернулся обратно, вглядываясь в темноту зала. Пальцы его на цевье ружья побелели от напряжения.

— Живой? — процедил он сквозь зубы. — Хорошо. Пошли отсюда.

Чернов помог Ефимову подняться. Тот, встав на ноги, посмотрел на мёртвую тварь. Хитиновое тело ещё подёргивалось в мелких конвульсиях, конечности загребали воздух, скребли по бетону. Из разбитого головного сегмента медленно вытекала густая мутная жидкость, растекаясь лужицей. Ефимов отступил на шаг, потом ещё на один. Лицо его, обычно спокойное и чуть ироничное, окаменело. Он перевёл взгляд на собственный распоротый бронежилет, на порезы на руке, откуда сочилась кровь, смешиваясь с жёлтой жидкостью твари. Пальцы, потянувшиеся к бинту, подрагивали так сильно, что он не мог развернуть упаковку. Чернов молча забрал бинт, размотал и начал перевязывать.

— Спасибо, — выдохнул Ефимов.

— Не за что. Я тебе выстрел в голову этой дряни припомню ещё не раз. Ты мне теперь должен.

Чернов говорил обычным тоном, как в казарме, как на учениях, и именно эта обыденность интонации помогла Ефимову собраться. Он кивнул, проглотил ком в горле, стиснул челюсти и взялся за автомат.

Они почти бежали через зал, по щиколотку в слизи, перешагивая через тела. Девяткин несся, прижимая портфель, спотыкаясь, и Чернов дважды ловил его за локоть. Справа и позади щёлканье нарастало. Комаров не оглядывался, но слышал, что их становилось больше.

— Дверь! — указал стволом Козлов.

Впереди, в стене, обозначился дверной проём. Стандартная стальная дверь, но деформированная. Рама перекошена, один угол ушёл вверх, словно кто-то потянул его с нечеловеческой силой. Или словно пространство вокруг рамы расширилось неравномерно. Дверь приоткрыта.

Андрей заглянул внутрь. Помещение за дверью сохраняло более-менее нормальные пропорции. Стены, потолок, пол, всё в пределах разумного. Лампы горели. На столах лабораторное оборудование. Осциллографы, самописцы, какие-то стойки с электроникой. Всё выглядело нетронутым.

— Внутрь!

Они ввалились, и Чернов с Рябовым навалились на дверь, вдавливая её в перекошенную раму. Металл скрежетал, сопротивлялся, но встал на место. Комаров нашёл рычаг запорного механизма и повернул. Стальные штыри вошли в пазы.

Секундой позже что-то ударило в дверь снаружи. Удар, ещё один, третий. Дверь вздрагивала, но держала. Потом, щёлканье. Много. Десятки источников, прямо за сталью, сантиметрах в пяти от них. Звук складывался в ритм, неровный, хаотичный, и Андрей подумал, что это похоже на дождь по железной крыше, только каждая капля увесистая, как камень. А потом всё стихло.

Комаров выдохнул. Посмотрел на своих. Рябов перезаряжал КС-23, загоняя в трубчатый магазин картечные патроны из подсумка. Козлов делал то же самое. Ефимов, привалившись к стене, проверял бинт на левой руке. Чернов стоял у двери, слушая. Девяткин сидел на полу, обхватив портфель, и тихо, мелко трясся.

Несколько секунд никто не говорил. Каждый переживал по-своему. Рябов, перезаряжая ружьё, выполнял привычные движения, и Комаров видел, как тренированные руки бойца делают то, что должны, пока глаза оставались стеклянными и пустыми, устремлёнными куда-то сквозь стену. Козлов стоял, широко расставив ноги, и дышал через рот, шумно, тяжело, как после долгого бега. На скуле у него дёргалась жилка. Чернов, молча проверявший магазин, остановился, посмотрел на собственные пальцы, испачканные жёлтой жидкостью из твари, и с каким-то брезгливым отчаянием вытер их о штанину. Потом вытер ещё раз. И ещё.

Ефимов опустился на стул у лабораторного стола, положил перевязанную руку на колено и уставился на неё, как на чужую.

— Ну и дела, — произнёс он негромко, ни к кому не обращаясь.

Капитан стоял у двери, прислушиваясь. За сталью было тихо. Он заставил себя отойти, проверить обстановку в помещении, пересчитать людей, оценить боеприпасы. Действие гнало мысли, не давало им оформиться в то, от чего можно потерять контроль. Он знал эту технику, не из учебников, а из Кабула, где ты либо делаешь, либо лежишь и воешь, и второе означает смерть.

— Боеприпасы, доложить, — приказал он.

— Три магазина к АКС и четырнадцать картечных, — ответил Рябов.

— Два магазина, шесть картечных, — добавил Козлов.

— Два с половиной, — сказал Чернов.

— Два полных, — тихо отозвался Ефимов.

Негусто.

Запас патронов таял с пугающей скоростью, и это осознание тяжёлым грузом легло на плечи командира. Три полных магазина для автоматов и пара десятков тяжёлых картечных патронов означали, что при следующей массированной атаке им придётся перейти на пистолеты и ножи. Комаров медленно выдохнул сквозь стиснутые зубы, провёл тыльной стороной ладони по влажному от пота лбу и мрачно посмотрел на свои перепачканные жёлтой слизью руки. Ситуация стремительно выходила из-под контроля, превращая плановую спасательную операцию в борьбу за выживание в условиях совершенно чуждой и враждебной среды. В воздухе запертой лаборатории висел густой запах сгоревшего пороха и той самой тошнотворной гнили, которую принесли с собой монстры. Андрей перешагнул через поваленный лабораторный стул, подошёл к забившемуся в угол учёному и навис над ним тёмной тенью.

— Что это за твари, Игорь Семёнович?

Девяткин поднял голову. Очки сидели криво, а одна дужка отогнулась.

— Не знаю. Ничего подобного в отчётах не фигурировало. Но если установка создала пространственную складку… если она соединила две точки пространства…

Он замолчал, проглотив подступивший ком.

— То она могла соединить наше пространство с чем-то ещё. С областью, где обитает… вот это.

— Другое измерение?

— Другая область пространства. Не обязательно другое измерение в фантастическом смысле. Вселенная бесконечна. Где-то, на расстоянии, которое мы не способны преодолеть обычным перемещением, существуют… иные условия. Иная эволюция. Складка сократила это расстояние до нуля.

— И эти твари пролезли через складку.

— Да.

Рация. Командир группы схватил её, поднося к лицу.

— Комаров, это Гущин. У нас контакт. Четыре объекта, похожи на пауков, крупные. Лапин и Муратов ведут огонь. Мы заперлись в столовой, дверь хлипкая, долго не продержится.

— Гущин, уходи наверх. К выходу. Немедленно.

— Не можем. Они между нами и лестницей. И ещё… Гущин на секунду замолчал.

— Сидоренко утащили. Я не видел как. Он замыкал, и вдруг его не стало. Петров говорит, сверху упала тварь, схватила и утянула вверх, по стене, за секунду.

Андрей сжал рацию.

— Понял. Держитесь. Мы попробуем отключить установку. Если повезёт, складка закроется, и твари… — Сдохнут?

— Не знаю. Но хотя бы перестанут прибывать новые. Возможно.

— Давай быстрее, командир.

Комаров повернулся к Девяткину.

— Где отсюда зал «А»?

Девяткин поднялся, подошёл к столу, на котором среди приборов лежала стопка папок. Он раскрыл верхнюю, просмотрел, отбросил, открыл следующую. Руки его дрожали, и страницы шуршали, путаясь. Потом он достал из своего портфеля карту, разворачивая её.

— Вот. Схема третьего уровня. Зал «А» прямо под нами, ещё уровнем ниже. Вход через техническую галерею.

Он ткнул пальцем в чертёж.

— Здесь должен быть служебный спуск. Лестница-стремянка, через люк в полу.

Комаров обвёл взглядом помещение. В дальнем углу, за стойкой с аппаратурой, обнаружился люк, квадратный, полметра на полметра, с утопленной рукояткой.

— Рябов, Козлов, идёте первыми. Потом я и Девяткин. Чернов, Ефимов, замыкаете.

Рябов подошёл к люку, потянул рукоятку. Крышка открылась. Снизу потянуло теплом. Нет, не теплом обогревателя, а теплом чего-то живого, влажным, тяжёлым, как дыхание. И запах стал сильнее. Сладковатая гниль с металлическим привкусом.

Рябов опустился на колени у открытого квадратного провала и направил луч своего мощного фонаря прямо в бездну. Узкая металлическая лестница уходила в глубокий технологический колодец, ступени которого покрывал толстый слой рыжей ржавчины и подозрительной мокрой слизи. Глубина спуска составляла не больше пяти метров, но пространство внизу казалось искажённым и зыбким, словно воздух там дрожал от невыносимого жара. Луч света выхватил кусок ровного бетонного пола, переплетение толстых кабельных трасс вдоль стен и край массивного стального кожуха неизвестного агрегата. Оттуда снизу доносился мерный низкочастотный гул, заставляющий вибрировать подошвы ботинок, и периодически вспыхивали тусклые красные отсветы аварийных ламп. Запах гнили стал здесь настолько плотным, что его можно было резать ножом. Боец перекинул ремень дробовика через голову, крепко перехватил оружие одной рукой, нащупал ногой первую скользкую ступеньку и молча начал спускаться во мрак, растворяясь в душном дыхании подземной аномалии. Козлов следом.

Комаров ждал. Снизу донёсся голос Рябова:

— Чисто. Галерея. Узкая, метра полтора. Длинная. В конце, кажется, свет.

— Девяткин, полезайте.

Технарь подошёл к люку, посмотрел вниз, сглотнул. Портфель он оставил на столе, и руки его, освободившись, не знали, куда деться. Он полез, неуклюже. Ботинки скользили по перекладинам, но Рябов внизу поймал его за ноги и поставил на пол.

Комаров спустился за ним. Потом Чернов, потом Ефимов. Ефимов шёл последним, задвигая крышку люка над головой.

Техническая галерея напоминала кишку. Узкая, низкая, трубы и кабели по стенам, под ногами решётчатый настил. Шли гуськом. Рябов впереди, фонарь и ствол КС-23 направлены вперёд.

Галерея тянулась и тянулась. По плану, двадцать метров. По ощущениям, по счёту шагов, они прошли уже сорок. Пространственная деформация добралась и сюда. Стены чуть раздвинулись, потолок чуть приподнялся, но пропорции искажались неравномерно. В одном месте левая стена словно вздулась, образовав нишу, наполненную темнотой. Рябов тщательно осветил её. Пусто. В другом месте потолок опустился так низко, что Чернов прошёл, только пригнувшись. Затем галерея кончилась. Открылось пространство, и на мгновение Андрей потерял ориентацию.

— Зал «А», — пробормотал подполковник.

Он ожидал увидеть помещение, пусть огромное, но помещение. Стены, потолок, оборудование. Вместо этого он увидел пустоту. Зал расширился до размеров, которые человеческий глаз воспринимал с трудом. Фонарь добивал метров на сто, и стен не находил. Потолок, если он существовал, терялся в темноте. Пол бетонный, ровный, уходящий в бесконечность. И в центре этой бесконечности, нечто.

Группа продвигалась вдоль левой стены, вернее, того, что от стены осталось. Бетонная поверхность уходила куда-то вверх и вбок, растянутая, искривлённая, как отражение в кривом зеркале. Козлов шёл первым, держа ствол КС-23 перед собой, и вдруг замер, подняв кулак.

— Стоп, — прошипел он. — Все стоп.

Впереди, метрах в двадцати, воздух выглядел неправильно. Комаров не сразу понял, что именно он видит. Пространство в том месте словно треснуло. Вертикальная полоса, высотой метра три, шириной с локоть, висела в воздухе, и сквозь неё проступало что-то иное. Не темнота, не свет, а именно что-то иное, чему не находилось слов.

— Что это? — прошептал Козлов.

Капитан медленно приблизился. С каждым шагом разрыв становился отчётливее. Края его дрожали, плавились, и в узкой щели между краями открывался вид. Чужой мир.

Андрей стоял в пяти метрах от разрыва и смотрел. Сквозь трещину в пространстве виднелась поверхность. Не бетон, не земля, не камень, а нечто, покрытое ячеистой структурой, напоминающей соты, только каждая ячейка была размером с тарелку и внутри пульсировала, мерно, влажно. Освещение по ту сторону было тусклым, красноватым, без видимого источника, словно сам воздух там светился. Вертикальные структуры, похожие на столбы или колонны, уходили вверх, и на этих столбах сидели существа. Те самые. Десятки. Сотни.

Твари облепляли столбы, как мухи на липкой ленте, перебирали конечностями, двигались вверх и вниз. Ротовые придатки непрерывно шевелились. Между столбами провисали нити, толстые, полупрозрачные, и по ним тоже двигались существа, перебегая от одной опоры к другой с лёгкостью, от которой перехватывало дыхание.

— Господи Боже, — выдохнул Рябов.

Девяткин протиснулся между бойцами и уставился на разрыв. Очки его снова сползли, но он не поправил их. Рот приоткрылся. На несколько секунд он перестал быть испуганным чиновником и стал тем, кем был по образованию, физиком. Глаза его впились в разрыв с жадностью учёного, увидевшего невозможное.

— Это она, — проговорил он хрипло. — Складка. Точка соприкосновения. Установка не просто расширила пространство, она проткнула его. Как иглой через ткань. И с той стороны…

— С той стороны их тысячи, — перебил Комаров.

Одна из тварей по ту сторону разрыва повернула головной сегмент. У неё не было глаз, по крайней мере видимых, но Андрей с абсолютной, ледяной ясностью почувствовал, что она его видит. Что она знает о щели. Что она знает о мире по эту сторону, о мягких, тёплых, полных питательных органов существах, которые стоят в пяти метрах.

Тварь двинулась к разрыву. За ней вторая. Третья.

— Назад, — скомандовал Комаров. — Все назад. Быстро.

— Подождите, — начал Девяткин. — Нужно зафиксировать, нужно понять параметры…

— Назад! — рявкнул капитан и схватил подполковника за шиворот.

В разрыве показалась конечность. Тонкая, членистая, с крюком на конце. Она вышла из щели, как рука из-за занавески, и ощупала воздух. Затем вторая. Третья. Существо протискивалось сквозь разрыв, и хитиновые сегменты его тела проходили через трещину в пространстве с тихим, влажным чавканьем, как через плёнку.

Козлов выстрелил. Картечь ударила в тварь, когда та наполовину вылезла из разрыва. Головной сегмент разлетелся, и тело повисло, застряв в щели, конвульсивно дёргаясь. Из разрыва хлынула жёлтая жидкость, густая, дымящаяся.

— Уходим! — толкнул Девяткина в спину Комаров. — К установке! Другим путём, обходим справа!