Обратный путь через лабораторию второго уровня, затем по лестнице на первый. Коридоры вернулись к проектным размерам. Стены стояли ровно, потолок на месте, два сорок. Лампы горели, те, которые питались от резервной линии. Тела сотрудников остались на своих местах, вскрытые, пустые, и теперь, в нормальном пространстве, их оказалось больше, чем Комаров видел на пути вниз. Значительно больше. Они лежали плотно, некоторые друг на друге, и запах ударил с новой силой. В расширенном пространстве он рассеивался, а в нормальном сгустился, стал осязаемым.

На площадке у лестницы их ждал Гущин. Три человека, живых. Гущин, Лапин, Муратов. Все трое, серые лица, пустые глаза. Лапин держал автомат стволом вниз, палец лежал на скобе, не на спуске. Муратов, совсем молодой, двадцать четыре, сидел на ступеньке и смотрел в стену.

Комаров увидел их издалека, в конце коридора, три силуэта в дрожащем свете ламп, и на мгновение его палец дёрнулся к спусковому крючку, потому что за последний час любой силуэт стал угрозой. Но Гущин поднял руку, и Андрей узнал его движение, характерный жест, которым тот всегда здоровался, полуприветствие, полусалют.

Когда они подошли ближе, Комаров увидел глаза своего бойца. Раньше он описал бы их как «спокойные». Монгольские скулы, узкий разрез, невозмутимость, выработанная годами. Теперь спокойствие никуда не делось, но за ним, в глубине, поселилось что-то новое. Что-то, чему Андрей не знал названия, но узнавал по собственному опыту. Это было знание. Знание о том, что мир устроен не так, как ты думал. Что за знакомым фасадом бетона и стали, за привычными законами физики и логики прячется нечто, от чего нет ни укрытия, ни защиты, ни объяснения.

— Петров? — спросил Комаров, хотя помнил доклад по рации.

Гущин покачал головой.

— В стене. Мы… видели. Когда пространство вернулось. Половина его тела в стене, половина снаружи. Я проверил пульс. Нет пульса.

Андрей кивнул.

— Наверх. Все.

Они шли по коридору первого уровня, мимо мёртвых, мимо крови на полу, мимо ламп дневного света, которые горели ровно и равнодушно. Тамбур. Первая дверь. Вторая. Свет. Серый, пасмурный, октябрьский свет, и он показался Комарову ослепительным.

Воздух ударил в лицо, холодный, влажный, настоянный на хвое и мокрой земле, и Комаров жадно вдохнул, и ещё раз, и ещё, и лёгкие его, отвыкшие от чистого воздуха за два часа подземного кошмара, заныли от наслаждения. Он стоял на пороге бункера, на бетонной ступеньке, и смотрел на небо. Низкие серые тучи, ельник, ворона, летящая над верхушками. Всё было прежним. Ничего не изменилось, и от этого «ничего» у капитана перехватило горло.

Чернов вышел следом, щурясь от дневного света, и остановился рядом. Постоял, посмотрел на небо, на деревья, на грязную лужу у крыльца. Потом сел на бетонный парапет, положил автомат рядом, снял каску и уткнулся лицом в ладони. Плечи его были неподвижны, дыхание ровным. Он просто сидел так, закрыв лицо, и Комаров не стал ему мешать. Через минуту Чернов поднял голову, надел каску обратно и встал. Лицо было прежним, закрытым, жёстким.

Автобус стоял на месте. Федотов увидел их и вылез из кабины, и лицо его вытянулось, когда он посчитал выходящих.

— Товарищ капитан… — начал водитель и замолчал, потому что вопрос был очевиден и одновременно невозможен.

Комаров прошёл мимо него, не ответив. Слов не было. Федотов посмотрел на Козлова, несущего Рябова, на окровавленные культи, и лицо мальчишки-водителя стало меловым. Он отступил, пропуская их к автобусу, и кадык его дёрнулся, и он сглотнул, и отвернулся, и снова повернулся, потому что отворачиваться было стыдно, а смотреть невозможно.

Вошли одиннадцать. Вышли семь, из них один без сознания, без ног, и ещё один, с перевязанным плечом.

Комаров дошёл до автобуса, привалился к холодному борту. Металл под пальцами, реальный, гладкий, покрытый каплями влаги. Он стоял так несколько секунд, прижавшись лбом к борту, и дышал. Просто дышал. Потом выпрямился.

— Федотов, заводи. Девяткин, мне нужна связь с Москвой. Объект «Кристалл» нужно запечатать до прибытия научной группы и группы проверки. И выставить оцепление.

Подполковник кивнул. Он стоял, без портфеля, который остался внизу, на столе в лаборатории, и руки его висели вдоль тела, пустые.

— Я свяжусь. Через Свердловское управление. Доложу лично.

— Юрию Владимировичу?

Девяткин посмотрел на него. Очки треснули, левое стекло рассекала диагональная трещина.

— Юрию Владимировичу.

Комаров посмотрел на вход в объект. Стальная дверь, приоткрытая на двадцать сантиметров. Из щели ничего не тянуло. Ни холода, ни тепла, ни запаха. Установка заглушена, складка закрыта. Тварей, оставшихся внутри, либо замуровало при схлопывании, либо убило отсутствием связи с их пространством. Теоретически. Девяткин сказал бы «теоретически».

Андрей подошёл к двери и закрыл её. Стальная створка лязгнула, встав в пазы. Он повернул наружный запор. Потом вернулся к автобусу.

Рябова уложили на заднее сиденье. Чернов, забинтованный, сидел рядом с ним, держал капельницу из аптечки.

Гущин занял место рядом с водителем. Лапин и Муратов, плечо к плечу, в середине салона. Муратов закрыл глаза, и Комаров подумал, что парень, может быть, пытается убедить себя, что ничего не видел. Может быть, ему даже удастся. На какое-то время.

Федотов завёл двигатель. ПАЗ-672 чихнул, фыркнул и зарычал. Дизельный рокот показался капитану самым приятным звуком на свете.

Автобус развернулся на бетонной площадке и двинулся по грунтовке обратно, в ельник, в туман. Бетонный столб с пустой табличкой проплыл за окном и скрылся.

Комаров уселся рядом с Девяткиным. Подполковник сидел прямо, руки на коленях, глаза за треснувшими очками смотрели в спинку переднего сиденья.

— Они добились результата, — тихо проговорил Девяткин. — Нечаев добился. Пространственная складка. Рабочая технология. Если бы не побочный эффект… — Побочный эффект, — повторил Андрей. — Сорок три человека. И трое моих.

— Да.

— Это закроют?

Девяткин помолчал.

— Нет. Результат слишком значим. Закроют этот объект, откроют другой. С учётом ошибок. С дополнительными мерами безопасности. С вооружённой охраной внутри лаборатории.

Он повернулся к Комарову.

— Возможно, с вашей группой.

Комаров посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Мужчина не отвёл глаз, хотя подбородок его дрогнул.

Оба молчали. Автобус трясся на ухабах, рессоры скрипели, двигатель ревел. За окнами плыл ельник, серый, мокрый, обычный. Кедровки перелетали с ветки на ветку. Где-то далеко протяжно просигналил поезд, и звук этот, далёкий, обыденный, ударил Комарова куда-то в грудь, в область, которую он привык считать непробиваемой.

За окном проплыл покосившийся столб ЛЭП с обвисшими проводами, тот самый, который Комаров видел по дороге сюда. Провода вели к объекту «Кристалл», к мёртвой лаборатории, к заглушённой установке, к телам в коридорах и тварям, вмурованным в бетон. Провода несли электричество, которое питало эксперимент, проткнувший пространство, как иглой, и впустивший в этот мир то, чего здесь быть не должно.

Андрей подумал о Нечаеве, которого они так и не нашли. Ни среди живых, ни среди мёртвых. Нечаев Аркадий Львович, доктор наук, член-корреспондент, руководитель проекта. Человек, который сложил пространство. Куда он делся? Вмурован в стену? Утащен тварями? Или ушёл через складку на ту сторону, в мир ячеистых структур и хитиновых существ, и стоит сейчас там, среди столбов и нитей, и смотрит на трещину, которая закрылась за его спиной?

Он откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза. В мозгу по-прежнему стояла картина, бетонный пол, из которого торчат ноги Рябова, ровно обрезанные, как на чертеже, и тишина, от которой хотелось кричать. Автобус ехал к городу. Туман за окнами густел.

***

В Свердловске, в здании областного управления КГБ, Комаров написал рапорт. Шесть страниц, от руки, ровным почерком. Описал всё, тела, тварей, пространственные деформации, действия группы, потери. Четверо убитых. Ефимов, Сидоренко, Петров и Рябов, который скончался по дороге от шока и внутреннего кровотечения, не дождавшись госпиталя.

Девяткин написал свой рапорт отдельно, в закрытом кабинете, и вышел через три часа с лицом, которое было измаждённым.

Они столкнулись в коридоре. Подполковник остановился, посмотрел на Комарова снизу вверх.

— Капитан, — сказал он. — Если спросят моё мнение, я скажу, что без вас мы все остались бы там. Все до одного.

Андрей промолчал. Кивнул. Пошёл дальше по коридору, мимо портрета Андропова на стене, мимо часового у лестницы, мимо графина с водой на тумбочке. Зашёл в туалет, закрыл дверь на щеколду, встал над раковиной.

Руки дрожали. Мелко, на пределе видимости. Он разжал пальцы, сжал, разжал снова. Открыл воду. Ледяная. Подставил ладони, набрал, умылся. Вода стекала по подбородку, капала на форменный китель, на орденскую планку.

Ему тридцать четыре года. Семь боевых операций. Кабул, Панджшер, Джелалабад. Он стрелял в людей и люди стреляли в него. Он видел, как умирают товарищи, и сам убивал, и привык к этому, насколько к этому вообще можно привыкнуть. Но сегодня он впервые увидел нечто, к чему привыкнуть нельзя. Не потому что страшнее. А потому что непонятнее. Война, понятна. Люди убивают людей по причинам, которые, какими бы идиотскими они ни были, всё же поддаются объяснению. Но то, что произошло на объекте «Кристалл», не поддавалось ничему. Хитиновые существа из трещины в пространстве. Коридоры, раздувшиеся в залы. Ноги сержанта, вросшие в бетон. Это не укладывалось ни в один рапорт, ни в одну инструкцию, ни в одну картину мира, которую капитан КГБ строил тридцать четыре года.

Мужчина посмотрел на своё отражение в зеркале. Тот же Комаров. Тридцать четыре года, короткая стрижка, глубокие залысины, серые глаза. Ничего не изменилось. Снаружи.

Он выключил воду. Вытер лицо рукавом. Вышел на улицу.

Андрей стоял на крыльце управления КГБ и смотрел на женщину и ребёнка, которые проходили мимо, и на лужу, и на дождь, и на трамвай, который звенел, поворачивая. Стоял и смотрел. Долго.

Потом застегнул верхнюю пуговицу кителя и пошёл к гостинице. Завтра прилетит борт из Москвы. Начнётся другая работа. Допросы, объяснения, планирование. Начальство захочет знать подробности. Все подробности.

Дождь стучал по козырьку фуражки, ровно, монотонно, и Комаров шёл, не ускоряя шага, через город, который ничего не знал о том, что произошло под землёй в ста двадцати километрах отсюда. И никогда не узнает. Потому что так устроена эта работа.

На перекрёстке он остановился, пропуская грузовик. Водитель, молодой парень в кепке, махнул ему рукой, мол, проходи, капитан. Комаров махнул в ответ и перешёл дорогу. На тротуаре мальчишка лет десяти, в школьной форме, с портфелем, шлёпал по лужам, намеренно, с удовольствием, разбрызгивая грязную воду. Мать его, идущая следом, ругалась негромко и беззлобно.

Андрей смотрел на мальчишку и думал, что этот ребёнок будет шлёпать по лужам, ходить в школу, есть кашу на завтрак и ничего не знать. Ни о складках, ни о тварях, ни о людях, которые стоят между ним и бездной. Так и должно быть.

Он поднял воротник и пошёл дальше, в дождь, в наступающие сумерки, в город, который жил своей обычной жизнью. Огни окон зажигались один за другим, жёлтые, тёплые, и каждый из них означал человека, семью, ужин, разговор, обычный вечер обычного дня. И ни один из тех людей за окнами не подозревал, что реальность, в которой они существуют, треснула, как лёд на весенней реке, и что кто-то, ценой четырёх жизней, эту трещину заклеил.