— А знаете, я тут подумал… Старая Мэри. Она ведь в ночь перед Самайном по лесу бродила. Я видел её. Она листья собирала какие-то. А наутро у неё рука, как говорят, перестала гнуться. Может, это она что-то на кладбище делала?

Эти слова заставили людей замереть. Все знали про руку Мэри. Говорили, что она вдруг заболела, и никто не мог понять, почему. Фонарщик Джек из-за своего стола произнёс, глядя в кружку:

— А кошки у неё… Действительно все чёрные. Странные. И в церковь она давно не ходит.

Тяжёлое молчание повисло в воздухе. Вновь всплыли воспоминания о бедном Томасе. Люди начали переглядываться, и в их взглядах читался страх. Они росли на историях о ведьмах и знали, что такие признаки нельзя игнорировать. Харви, усмехнувшись, поднял кружку и заговорил снова:

— А ведь точно. Я как раз её видел. На кладбище той ночью. Шла вдоль ограды. Я-то сначала не придал значения, думал, старуха просто мимо ковыляла… А теперь вот думаю, не она ли там хохотала?

Селяне начали перешёптываться, и вскоре слух о том, что Мэри могла быть причастна к странным событиям на кладбище, облетел трактир. Никто из здесь присутствующих не обратил внимания на то, что с каждым новым рассказом могильщика, детали сильно менялись и отличались от предыдущего. Один из мужчин, Уильям, сжал кулаки и твёрдо сказал:

— А что, если она ведьма? Вы видели её колодец? Он недавно высох, а у соседей корова заболела буквально на следующий день. Совпадение? Не думаю.

Каждое новое слово подогревало общий страх. Люди вспоминали ещё и ещё странности, связанные с Мэри: как её дом вечно окутан каким-то мраком, как она шепчет что-то себе под нос, когда проходит по деревне, как будто проклинает. Даже те, кто раньше не обращал внимания на старую женщину, теперь начали искать признаки её нечистых дел.

Пастырь Филипп, который до этого сидел молча, терпеливо наблюдая за разговором, наконец встал. По мнению многих, он всегда был человеком разумным и пытался уберечь деревенский люд от лишних суеверий. Но в этот раз, глядя на собравшихся, он понял, что остановить их будет непросто.

— Хватит! — его голос прозвучал громко и уверенно. — Вы говорите о вещах, которые могут разрушить вашу душу. Ведьм не существует. Это всё суеверия. Мэри, просто старая женщина, которая живёт одна и нечасто ходит в церковь. Это не повод обвинять её в колдовстве.

Но слова пастыря лишь на мгновение затихли в трактире. Люди переглянулись, но страх был слишком велик. Уильям, не желая отступать, пробурчал:

— А если не существует, чего она тогда в церковь не ходит?

Толпа взорвалась одобрениями.

— Следует покончить с этой отрыжкой дьявола! — пьяно завопил могильщик, расплёскивая на стол содержимое своей кружки.

Спустя короткое время, изрядно подвыпившая толпа, несмотря на вопли пастыря, направилась к дому Мэри. Кто-то подпёр дверь поленом, а остальные принялись лить на стены масло. Харви что-то закричав, бросил поданный кем-то фонарь и домик занялся ярким пламенем.

Люди отступили назад, глядя на огонь, слушая вопли Мэри изнутри. На шум подтягивались и другие люди, в том числе и Элизабет. Девушка незаметно улыбалась…

* * *

«Бедный отец, — размышляла она с усмешкой. — Он думает, что может спасти мою душу».

С виду — Элизабет была примером самой добродетели. Вежливая, скромная, с ясными голубыми глазами и светлыми волосами. Люди в деревне любили её и часто говорили, что девушка, воспитанная священником, не может быть иной, кроме как чистой душой и мыслями. Никто не подозревал о тёмной стороне, которая скрывалась под этой маской благочестия.

«Какие же они все глупые, недалёкие».

Несмотря на то, что она была ведьмой, Элизабет могла спокойно заходить в церковь и прислуживать своему отцу. Причина этого крылась в глубокой порочности, пронизывавшей всю общину, включая самого священника.

Церковь, которая должна была стать оплотом святости и чистоты, на самом деле была пропитана грехом и лицемерием.

Пастырь Филипп, вёл двойную жизнь: днём он проповедовал с кафедры, а ночью предавался пьянству и разврату с вдовами. Прихожане, в свою очередь, погрязли в зависти, жадности и других пороках, которые тщательно скрывали за маской благочестия.

Эта атмосфера греха создавала в церкви своеобразную «тёмную ауру», которая не только не отталкивала Элизабет, но даже притягивала её. Святая вода, кресты и молитвы, произносимые лживыми устами, потеряли свою силу против тёмных сил. Церковь превратилась в пустую оболочку, лишённую истинной святости.

Элизабет быстро поняла, что может использовать эту ситуацию в своих интересах. Она не только не боялась церковных атрибутов, но даже черпала силу из окружающего её лицемерия и греха. Каждое воскресное богослужение, каждая лживая исповедь, каждая фальшивая молитва лишь усиливали её ведьмовскую сущность.

Стук в дверь отвлёк её от размышлений. Легкий, нерешительный постук. Так стучат те, кто боится потревожить. Элизабет на мгновение задержала дыхание, затем медленно повернула голову к двери, чувствуя, как её взгляд становится холодным и пронзительным.

— Дочка? — голос отца прозвучал приглушённо, почти умоляюще. — Можем ли мы поговорить?

Она подошла к двери, сдерживая улыбку. Каждое его слово, каждое его действие только подтверждали её власть над ним. Отец не был для неё угрозой. Он был её инструментом, её защитой от подозрений.

— Конечно, отец, — ответила она мягко, открывая дверь и впуская его в комнату.

Его лицо было напряжённым. На лбу выступил пот. Он выглядел гораздо старше своих лет, словно его тяжёлые мысли и тревоги съедали изнутри. Но девушку это абсолютно не волновало. Она знала, что он не осмелится поднять на неё руку или даже заговорить о том, что происходит.

— Я… — начал он, но замолчал, глядя на её спокойное лицо.

В его глазах отразился страх, смешанный с отчаянием. Он пытался найти слова, но так и не смог их произнести.

— Я…

Элизабет сделала шаг вперёд и нежно положила руку ему на плечо.

— Всё хорошо, отец, — произнесла она с ласковой улыбкой, — я знаю, что ты волнуешься. Но не беспокойся. Всё идёт так, как должно. Ты учил меня верить в божественный промысел, и я следую этому пути.

Филипп сглотнул, чувствуя, как её слова обволакивают его разум, словно туман, который он не мог разогнать. Он хотел верить, что его дочь всё ещё та невинная девочка, которую он воспитывал, но каждый раз, когда он смотрел в её глаза, ему казалось, что он видит там что-то чуждое, древнее, не принадлежащее этому миру.

— Я… — сказал он тихо, едва слышно. — Я молюсь за тебя, Элизабет.

— Благодарю тебя, отец.

Её голос был мягок, как шелк, но за этой мягкостью скрывалась сталь.

— Молитвы всегда важны.

Она понимала, что его вера — это его единственный якорь в этом мире, и она не собиралась разрушать его.

— А сейчас, извини. Мне нужно готовиться ко сну…

* * *

Филипп сидел в полумраке своей комнаты. Тяжёлые плотные шторы скрывали окна, не пропуская внутрь лунный свет. Он склонил голову, устало опершись локтями на стол. Переплетённые пальцы сжимались и разжимались. За дверью тихо поскрипывали половицы, слышался мягкий шаг Элизабет. Её присутствие всегда вызывало в нём противоречивые чувства, любовь и страх.

Много лет назад он нашёл её, совсем маленькую, в лесу. Девочка лежала на плоском камне. Единственное, что он понял тогда, ребёнку был нужен дом. Он поднял её на руки, прижал к себе, и почувствовал, как крохотное тельце дрожит, и в тот миг его сердце смягчилось. Он решил стать для неё отцом, защитником, благо собственных детей у него не имелось.

Однако со временем правда начала проявляться. Маленькие странности, которые он сначала не замечал или объяснял себе иным образом, накапливались. Сначала это были сны, в которых она видела вещи, которых не могла знать. Потом, случайные события, слишком странные, чтобы списать их на совпадение. Сломанные часы, которые сами собой начинали тикать. Свечи, вспыхивающие без огня, животные, введшие себя так, словно она могла говорить с ними.

Филипп долго обманывал самого себя, закрывая глаза на очевидное. Но несколько дней назад, когда её игры обернулись трагедией для бедного Томаса, юного сына кузнеца, не обращать внимания больше стало нельзя. Следовало принять очевидное.

Парень, по-видимому, случайно оказался на кладбище в тот момент, когда Элизабет играла со своими силами. Тело парня было найдено спустя несколько часов. Никто не смог объяснить, что с ним случилось, но Филипп знал. Он видел жестокость в глазах дочери, слегка улыбающиеся губы, и понял, что это был именно её поступок.

«Остерегайся, ворожей и ведьм окаянных, ибо они суть сосуды лжи и обмана, промелькнула в голове вязкая мысль. — Устами их глаголет сам лукавый, и нет в них ни Капли правды. Всякое слово их — яд для души праведной. Не внимай их речам сладким. Не внимай их речам сладким, не поддавайся их чарам лживым, ибо насквозь пропитаны они скверной и нечестием. Лишь погибель ждет того, кто доверится сим исчадиям тьмы».

Он тряхнул головой.

«Нет, это невозможно, — думал он. — Моя Элизабет не может быть… Одной из них. Я воспитал её в страхе Божьем, учил различать добро и зло».

Но сомнения продолжали грызть его душу. Он вспоминал странные происшествия. Увядшие цветы оживали от прикосновения Элизабет, свечи в церкви иногда вспыхивали ярче в её присутствии.

«Господи, дай мне сил и мудрости, — молился Филипп. — Если это правда, кто, если не я, сможет спасти её душу? »

Пастырь не мог выдать свою дочь, ту, которую принял как родную, ту, которую любил больше собственной жизни. Филипп надеялся, что удастся скрыть правду, но страх постоянно подтачивал его изнутри.

После случая с Томасом слухи о ведьмовстве вновь начали ползти по деревне. Люди беспокойно перешёптывались. Ему нужно было найти способ отвлечь внимание, переключить на что-то другое. И тогда он вспомнил о Мэри, старой женщине, которая давно потеряла рассудок. Её странное поведение стало объектом насмешек и подозрений. Она шептала что-то неразборчивое себе под нос и часто блуждала по деревне, словно в забытьи. Лучшей кандидатуры не найти.

«Люди, как скотина, легко управляемые. Им легко внушить чужую мысль».

— Уильям, — однажды шепнул он слишком доверчивому соседу, когда тот вновь заговорил о странностях в деревне, — ты ведь слышал, как Мэри ведёт себя последнее время? Может, всё это её рук дело?

Уильям нахмурился, но промолчал. Семена сомнений были посеяны. Филипп знал, что деревенские жители не слишком раздумывают, когда перед ними открывается возможность обвинить кого-то другого. И это сработало.

Слухи о старухе начали нарастать, как снежный ком. Люди шёпотом обсуждали её ночные прогулки и странные слова, которые она бормотала себе под нос. А когда однажды ночью пьянчуга Харви увидел, как Мэри бродила по кладбищу, стоя неподвижно возле могилы Томаса, этого оказалось достаточно. Толпа, подогретая страхом и суевериями, вскоре собралась у её дома. Люди, шепчущиеся и переглядывающиеся, не знали, как поступить, но ненависть и страх перед неизвестным уже начали брать верх над их разобщённостью.

Филипп стоял на крыльце таверны, тихо наблюдая, как ненависть разгорается, словно костёр, которому достаточно одной искры, чтобы вспыхнуть. Он направил гнев в нужное русло, но был уверен: это было лучшее, что он мог сделать ради Элизабет. Она должна быть в безопасности, даже если ради этого придётся принести в жертву невинную душу.

Он вспомнил, как в последний раз видел Мэри. Она сидела возле своей хижины, безвредная, потерянная в своих мыслях. В её глазах больше не было ничего кроме пустоты, как у человека, который давно перестал понимать, что происходит вокруг. В этот момент его охватила слабость, но он подавил её, напомнив себе, что выбора у него нет. Он должен был защитить свою дочь любой ценой.

Глубокой ночью, когда деревня уже погрузилась в сон, Филипп опустился на колени перед кроватью, склонив голову в молитве. В комнате царила тишина, нарушаемая лишь его дыханием. Он чувствовал, как под тяжестью обстоятельств его вера колеблется, но пастырь не мог позволить себе усомниться в правильности своего пути.

— Господи Всемилостивый, — прошептал преподобный. — Судия Праведный, стою пред Тобою с тяжестью греха на душе моей. Я, недостойный служитель Твой, совершил великое зло, Обрекши невинную Мэри на страдания и смерть. Знаю, что нет оправдания деяниям моим. Хоть и стремился я уберечь другую душу от кары. Прости меня, Господи, за самонадеянность мою. Молю Тебя, прими душу Мэри в Царствие Твое. Даруй ей вечный покой и блаженство, Которых она была лишена по моей вине на земле. А мне, грешному, ниспошли наказание по делам моим. Но молю, не оставляй меня Своей милостью. Дабы мог я искупить вину свою перед Тобой и людьми. Даруй мне силы нести бремя этого греха, И мудрости, чтобы впредь не совершать подобного. Направь стопы мои на путь истинный, Чтобы мог я служить Тебе и пастве своей в правде и честности. Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь.

Филипп замолчал. Сердце его билось глухо и тяжело. Он молился за прощение, но в глубине души знал, что не просит его для себя. Его заботила лишь Элизабет. Конечно, это не Мэри была виновата в том, что произошло на кладбище. Виной всему была его дочь. И он, пастырь, человек, который должен был бороться с подобными проявлениями зла, теперь стоял по другую сторону, защищая ведьму. Мысль об этом была невыносима, но любовь к дочери пересиливала всё.

Он тяжело встал с колен, прошёл в комнату, где тихо спала Элизабет. Её лицо было спокойным, безмятежным, как у любого ребёнка, и в этот момент Филиппу казалось, что всё это — лишь дурной сон. Но он знал, что реальность жестока.

«Можно ведь покончить со всем прямо сейчас».

Пастырь мысленно представил, как сильными руками он сдавливает хрупкое горло Элизабет. Понадобится лишь пару мгновений, чтобы убить это беззащитное существо, пока оно спало и видело сны. И Филипп уже даже подался вперёд, выставляя вперёд руки, как вдруг услышал: