Происшествие в Рэйвенс-Холлоу.
В ночь Самайна, в мраке зыбком,
Тьма ложится на поля,
Ветер шепчет песню страшную,
Смерть приходит, тишина.
На кладбище, где мрак густеет,
Тени вьются меж холмов,
Мертвецы, забыв покой свой,
Поднимаются без слов.
Ведьмы кружат в дикой пляске,
Смех их режет тишину,
Черной тенью, словно маской,
Зло скрывает их вину.
Лунный свет дрожит, как пламя,
Звёзды прячутся в ночи,
Крики жертв, что сгинут с нами,
Слышны в мрачной тьме в ночи.
В тот октябрьский вечер, 1835 года, когда густой туман окутал маленькую деревню Рэйвенс-Холлоу, воздух пропитался сыростью и запахом тлеющих дров. Туман словно вырывался из самой земли, стелился по узким мощёным улицам, обвивал старые дома, проникал в каждый угол. Казалось, что сама природа насторожённо затаилась, ожидая чего-то зловещего. Небо, затянутое свинцовыми тучами, лишь изредка освещалось бледным светом луны, пробивавшейся сквозь прорехи в облаках.
Томас Уиткомб, сын местного кузнеца, стоял на пороге родного дома, вглядываясь в мглу, которая медленно поглощала деревню. Он знал, что не должен был идти в этот вечер в гости к пастырю, особенно накануне Самайна. Отец Филипп, относительно недавно прибывший в Рэйвенс-Холлоу, был человеком строгих нравов и относился к языческим традициям с явным неодобрением. Однако парню это было безразлично. Его мысли занимала лишь дочь пастыря, прекрасная Элизабет, которая с первого взгляда поразила своей неземной красотой. Кожа у девушки была белой, как фарфор, а в глазах полыхал странный, завораживающий огонь, заставлявшая его забывать обо всём на свете.
— Элизабет… — тихо и мечтательно пробормотал Томас, затягивая на шее тёплый шарф, — сегодня или никогда.
Он знал, что отец девушки не одобрит его визит. Тем более с намерением пригласить её на вечерние гуляния, где молодёжь собиралась у костра, рассказывая друг другу страшные истории и водя хороводы. Но юноша надеялся, что сможет уговорить девушку, пусть даже на короткую встречу.
Сумерки сгущались, и Томас, решившись, направился к дому пастыря, находившемуся на окраине деревни. Парень решил срезать расстояние, поэтому путь его лежал мимо кладбища, где вековые надгробия, поросшие мхом, выглядывали из тумана, словно призраки. Вокруг царила полная тишина, лишь изредка слышался скрип деревьев.
Когда он проходил мимо погоста, что-то странное привлекло его внимание. Сначала это был едва уловимый шорох, затем тихий, но отчётливый стон наслаждения. Томас замер. Сердце забилось быстрее, но любопытство пересилило страх. Он осторожно шагнул в сторону звуков, стараясь не шуметь. Туман неожиданно перед ним разошёлся, и вскоре он увидел нечто, отчего кровь застыла в жилах.
Над землёй, едва касаясь ногами верхушек могильных плит, парила обнажённая фигура. Она двигалась плавно, словно не подчинялась законам природы. В руках ведьма держала длинную метлу, зажатую между ног, а её лицо, освещённое бледным светом луны, было прекрасно и ужасно одновременно. Томас замер, узнав в этой ведьме Элизабет.
Она кружилась в воздухе, бормоча что-то на непонятном языке. Вокруг ведьмы, словно по её воле, из леса выходили мертвецы. Грязные, истлевшие тела, тянувшиеся к свету холодной луны. Их пустые глазницы смотрели в никуда, а из горла вырывались полузастывшие стоны. Это были утопленники, давным-давно сгинувшие в болоте, что находилось неподалёку.
Томас, не веря во всё увиденное, попятился назад, но случайно задел ногой камень. Элизабет замерла в воздухе. Её глаза вспыхнули злобным огнём, а губы исказились в жуткой усмешке.
— Ах, Томас, Томас… — раздался её визжащий голос. — Мой маленький Томас, ты выбрал не самый удачный вечер для визита.
Юноша в ужасе смотрел на Элизабет, не в силах поверить своим глазам.
— Э-Элизабет? — пролепетал он дрожащим от ужаса и изумления голосом. — Что… что здесь происходит?
Смех ведьмы был холоден, как зимний ветер с болот.
— Ты… Ты ведь… Но твой отец…
— О, бедный наивный мальчик! Неужели ты думал, что я просто милая дочка пастора?
— Но как… Почему…
— Глупый, — прошипела ведьма. — Ты даже не представляешь, какие силы таятся в этом мире. А теперь ты станешь частью моего ритуала!
— Нет, это не ты.
Он попытался найти в её взгляде хоть намёк на ту благочинную девушку, которую знал, встречал в церкви. Тщетно. Перед ним находилось злобное, развратное существо, поглаживающая себя по различным обнажённым частям, всячески кривляющаяся жутким лицом.
— Это… Послушай! Это ведьма внутри тебя, ты можешь сопротивляться…
— Сопротивляться?
Она снова усмехнулась.
— Дурачок! Я и есть ведьма. Я всегда была ею.
Она указала рукой в его сторону, скомандовав:
— Взять его! Принесите мне его для поцелуя! Я хочу высосать из него душу…
Мертвецы, спешно передвигаясь, начали окружать юношу. С каждым шагом они приближались, а Томас чувствовал, как его сковал животный ужас, не давая пошевелиться.
Стряхнув с себя оцепенение, юноша с воплем бросился прочь, уворачиваясь от рук мёртвых, которые хватали его за одежду. Из-под земли стали появляться руки, всё новые и новые, удерживая парня. В конце концов, Томас рухнул лицом вниз, зарывшись во влажную от тумана кладбищенскую землю, осознавая собственное поражение.
На утро после самайна Рэйвенс-Холлоу окутал ещё более густой туман, словно сам воздух пропитался неведомой липкой тревогой. Первые лучи солнца пробивались сквозь серую пелену, но не приносили привычного тепла. Жители деревни, как обычно, начинали свой день. Кто-то направлялся к полям, кто-то разжигал очаги в домах. Но вскоре новость о том, что кузнец Уиткомб нашёл тело своего сына на кладбище, разнеслась по всей округе.
Томас лежал на влажной земле, неподвижный, как будто сам стал частью этого застывшего мёртвого пейзажа. Лицо его было искажено в последнем крике, глаза смотрели в пустоту, а кожа побелела, будто он провёл ночь на морозе. Его руки оказались крепко сжаты в кулаки, словно в последние мгновения он пытался отбиться от чего-то невидимого. Костяшки пальцев ободраны, а губы по какой-то причине сильно почернели.
— Будто его в уста поцеловал сам дьявол, — заметил кто-то из местных жителей шёпотом.
Пастырь Филипп одним из первых пришёл на место трагедии. Он стоял над телом Томаса, сурово сжав губы, и молча осенял его крестным знамением. Люди шёпотом обсуждали случившееся. Кто-то говорил о сердечном приступе, другие видели в этом происшествии следствие «греховного» увлечения языческим праздником.
Элизабет, дочь пастыря, не вышла из дома в тот день. Она сидела у окна, глядя на серую пустоту за стеклом, и тихо напевала себе что-то под нос. Её лицо оставалось спокойным, губы едва заметно изгибались в улыбке, но в её глазах больше не было того холодного, пугающего блеска.
— Он был слишком любопытен, — едва слышно прошептала она, словно сама себе.
Похороны Томаса прошли тихо, без лишних слов. Его отец Гарри, не в силах осознать потерю, сгорбился над свежей могилой, а мать не смогла сдержать слёз.
Пастырь Филипп провёл обряд с привычной строгостью, не позволяя себе проявить сочувствие. В его глазах смерть Томаса была наказанием за участие в «языческих» праздниках, и он вновь призвал прихожан держаться подальше от древних обычаев.
А спустя несколько дней, в один из промозглых вечеров, в старом, закопченном трактире «Чёрный ворон», где в любую погоду собирались жители маленькой деревушки на границе болот, всегда пахло сырым деревом и пивом. В углу у камина сидел старый могильщик Харви, человек, который знал каждую могилу в округе, как свои пять пальцев. В тот вечер он был особенно пьян, сжимая в мозолистых руках кружку темного эля, который пили в этих краях с незапамятных времён. Народ за столами слушал его вполуха, ведь рассказы старого Харви часто были вперемешку с выдумками, но в этот раз его слова заставили многих напрячься.
— Я вам говорю, в ночь на Самайн, когда туман над кладбищем стоял такой густой, что хоть ножом режь, слышал я смех. Да-да, хохот!
Харви оглядел собравшихся, будто проверяя, слушают ли его.
— Я не видел, кто смеялся, но вы бы слышали этот звук! Будто кто-то… да что там кто-то… Точно мертвец с того света вернулся.
Фонарщик Джек переспросил с другого конца зала, не отрываясь от кружки:
— Ты, Харви, наверное, опять перебрал с элем. Какой там смех с кладбища? То ветер по деревьям гулял.
— А вот и нет! Я-то знаю разницу между ветром и хохотом. Да и проклятый туман стоял! Какой ветер! Я вам говорю, так смеяться могут только те, кто давно землю грызёт. А наутро, когда я пошёл проверить, что да как, вижу — две могилы разрыты! Словно кто-то из них выбраться хотел!
Харви сделал глоток эля, словно стараясь заглушить воспоминания.
— Да ну…
Рядом с Харви сидел молодой фермер, Том. Он с усмешкой покачал головой.
— Чушь это всё, старик. Земля, наверное, осела, да и всё. Ну, или зверь какой-то ковырялся.
— Осела? Зверь?
Старый могильщик скривился, прищурив мутные глаза.
— Да я, может, больше лет среди этих могил провёл, чем ты на свете живёшь, сосунок! Я знаю, что к чему. Следов звериных там не было, да и землю так не разрыть. Я вам говорю, там что-то было. Что-то нехорошее…
Все замолкли. Даже те, кто раньше не слушал, теперь не отрывали взгляда от старика. Пламя в очаге потрескивало, а тени на стенах казались длиннее и мрачнее.
Тишину нарушил глубокий голос пастыря Филиппа, который стоял в дальнем углу и, как обычно, пил свой сидр, наблюдая за людскими разговорами:
— Хватит! Это всё не более чем пьяные байки. Харви, ты знаешь, что Самайн — это время, когда люди склонны к суевериям. Не стоит пугать народ сказками о мертвецах. Могилы оседают. Это природа, а не тёмные силы.
Харви нахмурился, но спорить с пастырем не стал. Все знали, что Филипп не любит таких разговоров. Он считал, что подобные байки вредят душе, сеют страх и недоверие.
— Ну, может, ты и прав, преподобный, — буркнул Харви, но в голосе его слышалась обида. — Только вот скажу вам одно: в ту ночь что-то было. И вы рано или поздно это поймёте.
Филипп подошёл ближе и положил руку на плечо старика.
— Харви, хватит. Не нужно. Ты ведь знаешь, что страх — это первый шаг к ненависти. А в нашем мире и без того хватает бед.
Трактир вновь наполнился гулом голосов, и разговоры потекли в привычное русло, о поле, о скоте, о ценах на зерно. Но всё же у некоторых оставалась тревога в глазах. Люди не любили, когда речь заходила о кладбищах и незримом. А старый могильщик, хоть и замолчал, продолжал время от времени бросать взгляд в окно.
* * *
В обычный ноябрьский день пастырь Филипп Блэкфут стоял у окна своего кабинета в старом викторианском доме, наблюдая за тем, как жители деревни постепенно собираются у церкви. Его строгое морщинистое лицо, украшенное седеющей бородой, выражало явное неодобрение.
В комнату вошла его дочь Элизабет, молодая девушка с бледным лицом и темными волосами, собранными в тугой пучок.
— Отец, — обратилась она к пастырю, — люди уже начинают собираться на площади.
Филипп повернулся к дочери, его глаза сверкнули праведным гневом.
— Этот языческий праздник не должен иметь места в христианской общине. Особенно после того, что случилось с бедным Томасом на кладбище.
Элизабет вздрогнула.
— Ты прав, отец, — тихо произнесла она. — Этот праздник приносит лишь беду.
Пастырь подошел к дочери и положил руку ей на плечо:
— Нашим прихожанам следует больше времени уделять молитвам и добрым делам, а не предаваться суевериям и разгулу. Разве не для этого Господь даровал нам свет веры?
Девушка кивнула, соглашаясь с отцом. Филипп продолжил свои рассуждения.
— Посмотри, как легко люди поддаются искушению. Вместо того чтобы искать утешения в Священном Писании, они облачаются в нелепые костюмы и устраивают бесовские пляски. Неужели они не понимают, какую опасность навлекают на свои души?
— Ты прав, отец, — покорно ответила девушка. — Нам нужно показать им истинный путь.
Филипп взглянул на солнце через окно.
— Пора идти в церковь. Сегодня я прочту особую проповедь о грехе идолопоклонства и опасности языческих обрядов.
Они вышли из дома и направились к небольшой каменной церкви, возвышавшейся на холме. По пути им встречались жители деревни, которые при виде пастыря и его дочери уважительно кивали.
Когда они подошли к церкви, Филипп обернулся к дочери.
— Элизабет, ты поможешь мне подготовиться к службе?
— Конечно, отец, — ответила девушка.
Пастырь вошел внутрь, а Элизабет на мгновение задержалась на пороге. Она обернулась, глядя на собиравшуюся толпу внизу. Затем она последовала за отцом, и тяжелая дубовая дверь закрылась за ней.
* * *
Всё началось в тот самый вечер, когда старый могильщик Харви, пьянствуя у камина в трактире «Чёрный ворон», рассказывал свою жуткую историю о хохоте с кладбища уже в сотый раз. Свет огня играл на его морщинистом лице, а мутные глаза блуждали по собравшимся. Люди слушали, напряжённо, молча, лишь изредка перебрасываясь словами. Обычные разговоры о скоте и урожае исчезли, уступив место тревожным взглядам. Харви, выпив ещё глоток тёмного эля, продолжал:
— Я вам говорю, это не ветер был. Это что-то другое. Хохот… и могилы разрыты. Сам видел.
Слова его, как яд, проникли в умы селян. Они знали Харви, старого пьяницу, который любил приврать, но в тот вечер в его голосе было что-то особенное, что заставило их задуматься.
— Будь я проклят, если вру!
Вскоре внимание переключилось на одну из старух деревни, Мэри, живущую на окраине, ближе всех к лесу. Она всегда казалась странной, держалась особняком, редко появлялась в церкви, а её дом окружали чёрные кошки, что уже само по себе было дурным знаком. В тот вечер, когда Харви замолчал, первым заговорил Джонатан, молодой фермер: