— Словно он не ехал сюда по рельсам, — пробормотал Самохин и тут же замолчал, поймав на себе мой взгляд.

Но он сказал то, что я сам думал.

***

Сазонов прибыл вечером четвёртого января. Вертолёт из Канска доставил его с группой из пяти человек. Два оперативника, эксперт-криминалист, специалист Министерства путей сообщения и человек в гражданском, который представился как Левашов Игорь Николаевич, доктор физико-математических наук, сотрудник Института физических проблем Академии наук.

Появление физика в следственной группе КГБ удивило меня, но ненадолго. Сазонов, худощавый, невысокий мужчина шестидесяти двух лет, с коротко стриженными седыми волосами и глубоко запавшими глазами, при первой же встрече в станционном здании, где мы оборудовали временный штаб, объяснил.

— Корнеев, я знаю, как это выглядит, — проговорил он, наливая себе чай из кузовлёвского самовара.

Руки его двигались точно, привычно, но пальцы сжимали стакан чуть сильнее, чем требовалось.

— Два года я искал этот поезд, и я перебрал всё. Все рациональные объяснения. Ни одно не работает. Когда мне доложили, что он обнаружен на станции Хребтовая Красноярского края, я позвонил Левашову. Мы знакомы двадцать лет, и я ему доверяю. Он занимается, среди прочего, аномальными физическими явлениями. Не шарлатанством, не мистикой, а серьёзной теоретической физикой. Пространственно-временные искажения, квантовые эффекты на макроуровне.

— Вы полагаете, что поезд перенесён сюда каким-то физическим процессом? — уточнил я.

Сазонов посмотрел на меня, и в его взгляде я увидел усталость человека, который два года жил с невозможностью.

— Я полагаю, что мы должны рассмотреть все версии, — произнёс он. — Включая те, которые не укладываются в привычную картину мира.

Левашов, мужчина лет сорока пяти, высокий, с бородкой и в толстых очках, державшийся с тихой сосредоточенностью учёного, попросил разрешения осмотреть состав немедленно, несмотря на ночь и мороз. Я выдал ему фонарь и сопроводил лично.

Он ходил по вагонам медленно, останавливаясь у каждой детали. Нюхал воздух, трогал стены, подолгу рассматривал стёкла окон. Достал из портфеля какой-то прибор, похожий на счётчик Гейгера, но, как он объяснил, предназначенный для измерения электромагнитного фона. Водил им вдоль стен, смотрел на показания. Я следил за его лицом. Оно менялось. Учёное любопытство уступало место чему-то, что я бы назвал потрясением.

Когда мы вышли из последнего вагона, Левашов сел на шпалу, не обращая внимания на мороз, и некоторое время молчал.

— Что скажете? — спросил я.

— Электромагнитный фон внутри состава отличается от нормального, — ответил он тихо. — Не критично. Не опасно для человека, насколько я могу судить. Но отличается. Определённые частоты, которых не должно быть. Это нужно изучать с серьёзным оборудованием. Но есть кое-что более существенное.

— Что именно?

— Время, — произнёс Левашов. — Продукты в вагоне-ресторане, чай в стаканах, кофе в термосе машиниста. Всё это соответствует нескольким часам с момента приготовления. Не двум годам и шести месяцам. Если бы я не знал контекста, я бы сказал, что этот поезд покинули люди четыре, максимум пять часов назад.

— И какой из этого вывод?

Левашов снял очки, протёр их полой пальто и снова надел.

— Вывод такой, что для этого поезда, возможно, прошло не два с половиной года, а несколько часов. Что он находился где-то, где время идёт иначе. Или не идёт вовсе.

— Подождите, — сказал я. — Если для поезда прошло несколько часов, то куда делись люди за это время? Они не могли выйти. Поезд был в движении, судя по всему.

Левашов покачал головой.

— Вы мыслите в наших категориях. Движение, остановка, выход. Там, где был этот поезд, эти категории могли не работать. Люди могли не «выйти». Они могли перестать существовать в том виде, в котором мы понимаем существование. Переход между состояниями пространства, если он действительно произошёл, это не дверь, в которую входишь и выходишь. Это процесс, при котором сама структура материи подвергается воздействию, природу которого мы не понимаем. Сталь выдержала. Стекло выдержало. Хлопок постельного белья выдержал. Человеческая ткань… не выдержала.

Он произнёс это тем ровным, бесцветным тоном, которым учёные говорят о вещах, от которых хочется кричать.

Я молча смотрел на него. Тайга вокруг стояла стеной, чёрная, непроницаемая, равнодушная.

***

Следующие четыре дня мы работали, практически не покидая станции. Из Красноярска привезли походное оборудование, палатки, генератор, продовольствие. Обогреватели установили прямо в вокзальном зале. Кузовлёв и его жена, приятная женщина по имени Валентина Фёдоровна, кормили нас щами и гречневой кашей, и эта простая еда среди всего происходящего казалась единственной ниточкой, связывавшей нас с нормальным миром.

Сазонов вёл допросы. Точнее, опросы. Первым делом он побеседовал с Кузовлёвым, подробно, несколько часов. Я присутствовал.

— Расскажите с самого начала, — попросил Сазонов. — Как вы узнали, что на станции стоит состав.

Кузовлёв сцепил руки на столе. Пальцы у него потрескались от мороза и работы. Ногти с чёрной каймой.

— Я спал. Жена толкнула меня. Говорит: «Дима, поезд стоит». Я спросил: какой поезд, ночью ничего нет по расписанию. Она говорит: выгляни. Я встал, подошёл к окну. Наша квартира наверху, прямо над залом ожидания, окно выходит на пути. И увидел его. Стоит на втором пути, все двенадцать вагонов. Тёмный. Ни одного огонька.

— Вы слышали, как он подходил?

Кузовлёв качнул головой.

— Нет. В том-то и дело. Я, товарищ полковник, тридцать лет на железной дороге. Я поезд за три километра на слух определяю. А этот… Жена разбудила меня, потому что проснулась от тишины. Она так и сказала потом: стало слишком тихо. Знаете, тайга всегда шумит, даже ночью, даже зимой. Деревья потрескивают от мороза, снег шуршит. А тут всё смолкло. Она проснулась от этого, посмотрела в окно и увидела состав.

— То есть вы не слышали стука колёс, шума двигателя, тормозного скрежета? Ничего?

— Ничего.

— Сколько времени прошло от момента, когда жена вас разбудила, до того как вы вышли к составу?

— Минут десять. Я оделся, спустился. Шёл к нему, светил фонарём. Поезд стоял. Таблички маршрутные разглядел: «Ленинград — Новороссийск». Подумал, бред какой-то. Потом поднялся в первый вагон. Дверь открыта. Площадка чистая. Ни снега, ни наледи. Зашёл.

Он замолчал, и молчание длилось долго.

— Продолжайте, — негромко произнёс Сазонов.

— Я зажёг спичку. Фонарь у меня старый, керосиновый, на площадке оставил. Спичку зажёг и шагнул в вагон. И сразу понял, что тут неладно. Потому что внутри тепло. Не жарко, но тепло, как в жилом вагоне. Я руку протянул к батарее. Она нагретая. Котёл не топится, дыма из трубы нет, а батареи тёплые. И тогда я увидел полки, застеленные, и вещи, и стаканы.

Кузовлёв посмотрел на свои руки и медленно разжал пальцы.

— Я позвал. Громко. «Есть кто?» Тишина. Только такая тишина, что… Я не знаю, как объяснить. Неправильная тишина. Когда в пустом вагоне тихо, ты слышишь, как металл потрескивает, как ветер свистит в щелях. А тут абсолютно ничего. Словно ватой уши заткнули. Я прошёл до середины вагона и повернул обратно. Мне стало нехорошо. Не страшно, а именно нехорошо. Голова закружилась, и во рту привкус появился, металлический. Я вышел, отдышался и пошёл звонить в Решоты.

Сазонов записал каждое слово. Потом опросил жену Кузовлёва. Её показания совпадали с мужниными, но она добавила деталь, которую Дмитрий Палыч опустил.

— Когда он стоял, этот поезд, от него вроде как свечение шло, — произнесла Валентина Фёдоровна, крутя в руках кончик платка. — Тусклое, зеленоватое. Совсем слабое. Когда Дима пошёл к нему, оно погасло. Я из окна смотрела. Вот он шёл с фонарём, и свечение гасло, как будто прятался кто.

Зеленоватое свечение. Я записал это и подчеркнул.

***

Левашов работал с приборами, которые привёз из Москвы. Он установил датчики внутри трёх вагонов и снаружи, снимал показания каждые два часа. Я не понимал физики его исследований, но результаты он формулировал для нас доступным языком.

Вскоре он собрал нас в штабе.

— Я обнаружил несколько вещей, — начал он, и по его манере говорить, осторожной, взвешивающей каждое слово, чувствовалось, что он и сам не до конца доверяет собственным выводам. — Во-первых, электромагнитное поле внутри вагонов имеет аномальную структуру. Низкочастотные колебания, которых не должно быть в замкнутом металлическом пространстве. Источник этих колебаний я определить не могу, но они затухают. Когда мы прибыли, они фиксировались отчётливо. Сейчас, через двое суток, амплитуда уменьшилась примерно вдвое.

— Что это означает? — спросил Сазонов.

— Это означает, что состав нёс на себе, или, точнее, в себе, некий энергетический след. Как отпечаток среды, в которой он находился. И этот отпечаток рассеивается.

— Какой среды?

Левашов помедлил.

— Среды, физические параметры которой отличаются от нашей. Я понимаю, как это звучит. Но я учёный, и я описываю то, что показывают приборы. Температурная аномалия, которую обнаружил начальник станции, тёплые батареи при неработающем котле, вписывается в ту же картину. Энергия поступала не от системы отопления, а извне, из той среды, где состав пребывал. И потом рассеивалась после возвращения.

— Возвращения откуда? — спросил я.

Левашов посмотрел на меня поверх очков.

— Я выскажу гипотезу, и прошу отнестись к ней именно как к гипотезе, а не как к утверждению. Существуют теоретические модели, допускающие наличие пространственных областей с изменёнными физическими константами. Своего рода «карманов» в ткани пространства-времени. В определённых условиях, при стечении факторов, которые мы пока не понимаем, объект может переместиться из нашего пространства в такой «карман». И, при другом стечении факторов, вернуться.

Тишина повисла в комнате. Лишь за стеной тарахтел генератор. Валентина Фёдоровна гремела посудой на кухне. Нормальные звуки нормального мира, который, как мне начинало казаться, был значительно менее нормальным, чем я привык думать.

— Другое измерение, — произнёс Самохин из угла.

— Если упрощать, да, — кивнул Левашов. — Другое измерение. Или, точнее, другое состояние пространства. Не параллельный мир в фантастическом понимании. Скорее, область с иными свойствами, смежная с нашей, но отделённая от неё… барьером, природу которого мы не знаем.

— И поезд пробил этот барьер?

— Поезд прошёл через участок, где барьер по какой-то причине ослаб. Аномальная зона. И провалился. А потом, через два с половиной года по нашему времени, барьер снова ослаб, в другом месте, и состав вернулся. Но вернулся в точку, не совпадающую с точкой исчезновения. Потому что эти зоны не привязаны к географии, они могут возникать и исчезать произвольно.

— А люди? — спросил Сазонов. — Где люди?

Левашов снял очки и долго тёр переносицу.

— Это самый сложный вопрос. И я боюсь, что ответ на него будет тяжёлым. Среда, в которую попал состав, очевидно, несовместима с биологической жизнью. Объект из неорганических материалов, металл, стекло, пластик, дерево, прошёл через неё без видимых повреждений. Органическая материя, люди, могла не выдержать перехода. Или не могла существовать в той среде.

Он говорил ровно, почти монотонно, как на лекции. Но я видел, как побелели его костяшки, сжимающие дужку очков.

— Вы хотите сказать, что триста сорок четыре человека погибли в момент перехода? — уточнил Сазонов.

— Я хочу сказать, что с высокой вероятностью всё живое, находившееся в поезде, прекратило существование. Либо в момент перехода, либо вскоре после него. Тела, если они остались, могли быть… растворены. Средой. Или процессом перехода. Вагоны вернулись, потому что они сделаны из стали. Люди не вернулись, потому что они сделаны из плоти. Или потому, что они другой источник энергии. Трудно так сразу сказать.

Рогова, сидевшая в углу над своими папками с отпечатками, издала тихий звук. Не всхлип, скорее, подавленный выдох. Я посмотрел на неё. Она держала в руках дактилоскопическую карту, снятую с обложки детского альбома для рисования. Маленькие пальчики, тонкие, аккуратные завитки.

***

Левашов оказался прав в одном, что энергетический след затухал. К третьему дню батареи в вагонах остыли окончательно. Чай в стаканах стал покрываться тонкой ледяной коркой, мороз проникал внутрь через плохо прилегающие рамы. Борщ в кастрюлях загустел, а потом замёрз. Поезд умирал на наших глазах, становился обычным холодным железом, стоящим на запасном пути таёжной станции.

Одновременно с этим прекратились и другие аномалии. Показания прибора Левашова пришли в норму. Запах внутри вагонов изменился, из летнего, живого, стал затхлым, холодным, железным. Тем запахом, которым и должен пахнуть промёрзший пустой состав, стоящий в тайге. Словно наваждение рассеивалось. Будто та другая реальность, из которой вернулся поезд, отпускала его, разжимая невидимые пальцы.

Но прежде, чем это произошло, случилось ещё кое-что.

На третью ночь дежурил Самохин. Я приказал организовать круглосуточное наблюдение за составом. Двое у вагонов, один на станции, с записью в журнал каждые полчаса. Самохин взял вахту с полуночи до шести. Я лёг спать в зале ожидания, на деревянной лавке, подложив под голову шинель.

Он разбудил меня в четыре утра. Лицо его, и без того узкое, казалось совсем острым, скулы торчали, глаза блестели.

— Виктор Петрович, там… — запнулся он, подбирая слова. — Пойдёмте, покажу.

Мы вышли на мороз. Небо прояснилось, и звёзды висели низко, крупные, колючие. Снег скрипел под валенками. Самохин вёл меня к составу.

— Я стоял вот тут, — указал он на точку примерно в двадцати метрах от пятого вагона. — Курил. И вдруг увидел свет в окне. Там, в пятом, ближе к хвосту. Мелькнуло и погасло. Я подумал, может, отражение звёзд. Но звёзды не дают такого света. Жёлтый, тёплый, как от лампочки. Мелькнул и погас. Я подождал. Через минуту, может, полторы, снова. В другом окне, дальше по вагону. Опять мелькнул и пропал.