— Погодите, — поднял я руку, — я вижу противоречие. Если эта яхта, зеркальный двойник, то откуда на ней записи камер с настоящими людьми? Откуда телефоны с их сообщениями?

Лапшин кивнул, и в его взгляде мелькнуло что-то вроде уважения.

— Хороший вопрос. Замещение не мгновенное. Мои приборы зафиксировали остаточный темпоральный сдвиг. Одиннадцать минут, правильно?

— Да.

— Это время перехода. Одиннадцать минут яхта существовала одновременно в обоих пространствах. В этом промежутке оригинальная и зеркальная версии были наложены друг на друга, суперпозированы. Записи, телефоны, вещи, всё это «впечаталось» в зеркальную версию во время перехода, как фотоснимок. Поэтому запись обрывается в 22:32. Это момент, когда суперпозиция завершилась и наш мир окончательно получил зеркальную копию вместо оригинала.

— А настоящие люди?

Лапшин снял очки, протёр их полой рубашки и нацепил на нос.

— Настоящие люди ушли вместе с настоящей яхтой. Туда.

Он показал пальцем вниз, но я понял, что он имел в виду не морское дно.

— Живые?

— Этого я не знаю. Если в зеркальном мире действуют те же законы, то их тела тоже инвертировались и тоже погибли. Две смерти. Две яхты. Два набора тел. Оригинальный мир получил зеркальные трупы. Зеркальный мир получил наши. Симметрия.

— Значит, тот мир, это не просто отражение? Не пустая копия?

— Нет. Если наша модель верна, зеркальный мир так же реален, как наш. Так же сложен, так же населён, так же полон событий. Люди там рождаются, живут, умирают, строят яхты и называют их «Регина», только пишут это слово буквами, которые для нас выглядят вывернутыми. У них своя история, своя политика, свои войны. Возможно, их мир отличается от нашего лишь хиральностью, а в остальном совпадает до мельчайших деталей. А возможно, расхождения колоссальны. Мы не можем знать. Единственный факт, который у нас есть, это вот эта яхта и вот эти тела.

Лапшин помолчал и добавил тише:

— И ещё одиннадцать минут. Одиннадцать минут, в течение которых два мира существовали в одной точке, наложенные друг на друга. Я думаю, что эти одиннадцать минут были самым странным событием за всю историю наблюдаемой Вселенной. И никто, кроме пятерых мёртвых людей, этого не видел.

Я сел. Просто сел на палубу, потому что шезлонг стоял слишком далеко, а ноги подкашивались. Не от страха. От масштаба. От осознания, что мир, в котором я прожил пятьдесят лет, допрашивая убийц и ловя шпионов, содержит в себе нечто, перед чем мой опыт не стоит ничего.

— Как это возможно, — произнёс я негромко. — Что послужило причиной?

— Я зафиксировал остаточную гравитационную аномалию в точке, где стояла яхта. Очень слабую, затухающую. Скорее всего, через несколько дней она исчезнет совсем. Что её вызвало… Он пожал плечами.

— Возможно, микроколлапс вакуума. Возможно, взаимодействие с каким-то объектом в зеркальном пространстве. Может быть, это происходит регулярно, только обычно замещаются объёмы воды или воздуха, где нет наблюдателей, и никто не замечает. А может, это первый раз. Я не знаю, Андрей Степанович. Я знаю только то, что мои приборы показывают, и что они показывают, укладывается в теоретическую модель, которую мы разрабатывали последние двенадцать лет.

Он замолчал, глядя на тёмное море, и лицо его в свете палубных фонарей выглядело старше, чем днём, словно темнота прибавила ему лишний десяток лет.

— Вы знаете, Андрей Степанович, я действительно двенадцать лет занимаюсь этой темой. Двенадцать лет строю модели, считаю вероятности, пишу отчёты, которые читают три человека в стране. И всё это время я втайне надеялся, что окажусь неправ. Что зеркальный мир, это просто красивая математика, не имеющая отношения к реальности. Потому что если он реален, если он действительно существует, то всё, что мы знаем о природе, это лишь половина картины. Половина, Андрей Степанович. И вторая половина может оказаться такой, к которой мы не готовы.

— Двенадцать лет?

— Вы думаете, Кабинет занимается привидениями и НЛО? — усмехнулся он, и в этой усмешке я увидел усталость человека, который слишком долго носил в себе знание, не предназначенное для широкой аудитории. — Мы занимаемся аномалиями, которые не вписываются в стандартную физику. Их немного. Они редки. Но они реальны. И каждая из них, это окно, через которое можно увидеть структуру мироздания, о которой большинство физиков предпочитают не думать, потому что у них нет грантов на исследование невозможного.

Я потёр виски. Мысль, которая пришла мне ещё утром, когда Карпенко прочитал название на корме, наконец оформилась.

— «РЕГИНА». Зеркально, АНИГЕР. Яхта называлась «Регина».

— Да. И если вы проверите серийные номера двигателей, номер корпуса, любую маркировку, вы обнаружите, что все цифры и буквы зеркальны. Эта яхта, Андрей Степанович, никогда не строилась на нашей верфи. Она никогда не плавала в нашем Чёрном море. Она оттуда.

Я встал, отряхнул джинсы и подошёл к Лапшину вплотную.

— Аркадий Иванович, теперь скажите мне то, что я должен написать в рапорте. Что я скажу генералу? Что скажут генералы Вагнеру и Штерну?

Он посмотрел на меня без улыбки.

— Это не мой вопрос, Андрей Степанович. Я учёный. Я описываю явления. Формулировки для генералов, ваша профессия, а не моя.

— А что станет с яхтой?

— Её нужно исследовать. Каждый болт, каждую каплю краски. Это первый макроскопический объект из зеркального пространства, оказавшийся в нашем мире. Или первый, о котором мы знаем. Его научная ценность… Он покачал головой.

— Я не могу подобрать слов. Это как найти лунный камень до полёта на Луну.

— Я должен понять, — качнул я головой, упрямо возвращаясь к тому, что считал своей зоной ответственности, — могло ли это повториться? Может ли это повториться? Есть ли угроза?

Лапшин повернулся ко мне.

— Аномалия затухает. Через несколько дней от неё не останется следа. Но могу ли я гарантировать, что подобное не произойдёт снова, в другом месте, в другое время? Нет. Не могу. Мы не понимаем механизма. Мы видим только результат.

Ночь опустилась на море. Яхта покачивалась на волнах, и в свете прожекторов Береговой охраны её белый корпус выглядел голубоватым, призрачным. Лапшин ушёл в салон, развернул на столе ноутбук и принялся обрабатывать данные, быстро стуча по клавишам, бормоча что-то себе под нос. Я стоял на палубе и курил.

Карпенко подошёл ко мне. Прислонился к борту, сложил руки на груди.

— Ну что, Андрей Степанович?

— Ну что, Лёша.

— Я слышал, что он говорил. Зеркальное пространство.

— Слышал, значит.

— Вы ему верите?

Я затянулся. Огонёк сигареты казался единственной тёплой точкой во всём мире.

— Я верю болтам с обратной резьбой, Лёша. Я верю надписи на корме. Я верю Рябцеву, который за двадцать лет практики ни разу не ошибся в протоколе вскрытия. А верю ли я в зеркальные вселенные… это вопрос не веры. Это вопрос того, какое объяснение укладывает все факты.

Карпенко молчал. Потом спросил:

— Что напишем в отчёте?

— Правду. Только такую правду, которую смогут прочитать люди с допуском не ниже второй формы.

Он усмехнулся, но в его усмешке радости не наблюдалось.

Я позвонил Прохорчуку в двадцать три тринадцать.

— Игорь Семёнович, вы не спите?

— Какой спать. Мне Вагнер звонит каждые полчаса. Лично. Ты понимаешь, что значит, когда человек с таким состоянием звонит полковнику ФСБ каждые полчаса? Он не кричит. Он говорит тихо. И от этого ещё хуже.

— Результаты вскрытия вы получили?

— Получил. И перечитал трижды. Андрей Степанович, мне бы хотелось верить, что Рябцев сошёл с ума.

— Он не сошёл.

— Я знаю.

— Человек из Кабинета подтверждает. У него есть теоретическая модель, объясняющая все наблюдаемые факты. Я пришлю его отчёт вместе со своим.

— И что мне делать с этим отчётом?

— Вложить в дело и присвоить гриф.

Пауза. Я слышал, как Прохорчук скрипит зубами.

— А что мне сказать Вагнеру? Что его сын провалился в зеркальную вселенную?

— Скажите, что расследование продолжается. Что обстоятельства гибели устанавливаются. Что тела найдены и будут переданы семьям после завершения экспертизы.

— Тела, которые, по заключению Рябцева, биохимически невозможны?

— Внешне они идентичны. Лица и прочее. Всё совпадёт. Родители опознают их. Они похоронят их. И это будет лучше, чем правда.

Прохорчук помолчал.

— Иногда я ненавижу эту работу, Андрей Степанович.

— Я тоже, Игорь Семёнович. Я тоже.

Положив трубку, я ещё несколько минут стоял на палубе, слушая, как волны тихо шлёпают о корпус яхты. Где-то далеко, в направлении берега, мерцали огни Сочи, россыпь золотых точек вдоль кромки воды. Город жил своей обычной ночной жизнью. Люди ужинали в ресторанах, гуляли по набережной, покупали чурчхелу у лоточников, фотографировались на фоне подсвеченных пальм. Никто из них не знал, что в девяти милях от берега покачивается на волнах кусок другой реальности, белый, красивый, совершенный и абсолютно чужой.

Карпенко вынес мне кружку кофе, найденного на камбузе яхты. Я посмотрел на кружку и не стал пить. Кофе был оттуда. Из зеркального мира. Молотый и сваренный из зёрен с правыми аминокислотами. Савченко, правда, попробовал раньше, сказал, что на вкус обычный напиток. Но Лапшин потом объяснил, что небольшое количество зеркальных молекул организм просто не усвоит и выведет, без вреда. Отравиться можно, только если питаться зеркальной пищей постоянно. Тогда наступит голодная смерть при полном желудке, потому что ферменты не смогут расщепить ни одной молекулы. Ещё одна деталь, от которой становилось не по себе.

Следующие два дня я провёл на яхте, координируя работу группы и Лапшина. Савченко, под руководством Аркадия Ивановича, разобрал серверную стойку, скопировал все жёсткие диски на специальный носитель. Поляковой удалось восстановить записи камер, отзеркалив изображение программно. В нормальном, неотражённом виде картинка выглядела ещё страннее. Те же люди, тот же вечер, то же веселье, только в правильной ориентации. И тот же момент, когда пятеро пар глаз уставились за борт, и на их лицах возникло выражение, которое я наконец смог определить: они увидели себя. Как в зеркале. Они смотрели в море, и из моря на них смотрели их двойники, из другого мира, и на долю секунды, прежде чем камера погасла, каждый из них узнал в чужом лице своё собственное.

На второй день, ближе к вечеру, когда солнце уже висело низко и палуба была расчерчена длинными тенями от мачт, ко мне подошла Полякова. Она курила, что случалось с ней крайне редко.

— Андрей Степанович, можно вопрос не по делу?

— Давай.

— Вы верите, что они страдали? Перед смертью? Судя по выражению лиц… Я не ответил сразу, а подумал немного.

— Рябцев считает, что смерть была мгновенной. Полиорганная недостаточность такого масштаба не оставляет времени для страдания. Мозг отключается раньше, чем успевает обработать болевой сигнал.

— Тогда почему такие лица?

Я покачал головой.

— Может быть, это не боль. Может быть, это реакция на то, что они увидели за бортом за секунду до смерти. На собственное отражение, которое не должно было существовать.

Полякова затянулась, выпустила дым и произнесла:

— Знаете, я сегодня ночью проснулась в гостинице и пошла в ванную. Включила свет и увидела себя в зеркале. И две секунды, буквально две секунды, я не могла заставить себя подойти ближе. Мне казалось, что отражение смотрит на меня как-то… иначе.

— Женя.

— Да, я знаю. Нервы. Просто я хочу, чтобы вы знали: эта яхта действует на людей. Не физически. Психологически. Савченко тоже сам не свой. Вчера вечером он попросил у меня зеркальце, сказал, что хочет проверить одну вещь. Потом вернул и ничего не сказал.

Я кивнул. Она была права. Яхта действовала на всех нас. Не радиацией, не химией, а самим фактом своего существования. Объект, которого не должно быть, давит на психику одним своим присутствием, как фальшивая нота в знакомой мелодии.

Лапшин подтвердил мою догадку.

— В момент перехода, когда два пространства наложились друг на друга, на поверхности воды могло возникнуть видимое отражение зеркального мира. Не обычное отражение, а проекция. Они увидели свой мир, вывернутый наизнанку. Или увидели зеркальный мир, вывернутый в нашу сторону. Для неподготовленного наблюдателя разница неразличима. Это как смотреть в зеркало и видеть комнату, которой нет за вашей спиной.

— Они увидели свою смерть?

— Они увидели изнанку реальности. А смерть пришла сразу после.

На третий день яхту отбуксировали в закрытый док военно-морской базы в Новороссийске. Лапшин улетел в Москву со всеми данными и образцами. Перед отлётом он пожал мне руку и задержал её чуть дольше, чем требовал протокол.

— Спасибо, Андрей Степанович. За то, что не стали отмахиваться.

— Я бы и рад, Аркадий Иванович. Но от зеркальных болтов не отмахнёшься.

Он улыбнулся. В его глазах стояла та же усталость, что и при первой встрече, только глубже.

— Знаете, что меня тревожит больше всего?

— Что?

— Не то, что произошло. А то, что мы не знаем, сколько раз это происходило раньше. Сколько кораблей пропадало в открытом море без следа? Сколько самолётов исчезало с радаров? Мы списывали это на аварии, на погоду, на человеческий фактор. А может быть, они просто проваливались. В отражение.

Он ушёл. Я смотрел, как военный катер увозит его к берегу, и думал о том, что он сказал. Бермудский треугольник, пропавшие суда, необъяснимые случаи. Всё это казалось мне раньше газетной чепухой, историями для журналов с инопланетянами на обложке. Сейчас я уже ни в чём не мог быть уверен.

Рапорт я писал двое суток. Четырнадцать страниц убористым шрифтом, без единого упоминания зеркальных вселенных, обратной хиральности и замещения пространства. Вместо этого я изложил факты сухим казённым языком: «обнаружены признаки воздействия неустановленного физического фактора», «расположение внутренних органов пострадавших не соответствует анатомической норме, что свидетельствует о воздействии неизвестной природы», «вещественные доказательства изъяты и направлены для экспертизы в специализированное подразделение». Всё это означало то же самое, только в формулировках, пригодных для генеральских глаз.