Когда катер превратился в точку на горизонте, я достал телефон и набрал Лену. Она ответила после третьего гудка.

— Привет, — сказал я.

— Привет. Ты ещё жив?

— Куда же я денусь. Жив. Возвращаюсь завтра.

Пауза. Я слышал на заднем плане телевизор, какое-то ток-шоу, взрывы студийного хохота.

— Абхазию я перебронировала, — сказала она. — На август. Если ты опять сорвёшься, я поеду одна.

— Не сорвусь.

— Ага.

— Лена, я серьёзно. В августе едем. Я подам рапорт на отпуск сразу, как вернусь.

Она помолчала. Потом её голос стал чуть мягче, и я уловил в нём ту интонацию, которую знал и любил, интонацию женщины, которая злится, но всё равно ждёт.

— Ладно. Оладьи я тебе приготовлю, когда приедешь. Только не в субботу. В субботу у меня теперь принцип.

— Договорились.

Я отключился и подумал, что где-то там, по ту сторону зеркала, другой Сомов, возможно, не получил того звонка в субботу утром. Возможно, он позавтракал оладьями с Леной, посмотрел телевизор, сходил в магазин за продуктами и прожил обычный выходной. А может быть, именно тот, другой Сомов, поехал с Леной в Абхазию, в их версию Абхазии, зеркальную, где горы отражаются в море справа налево, и оба сейчас сидят на каком-нибудь галечном пляже, и она мажет его спину солнцезащитным кремом, и ни один из них не знает, что где-то в параллельной реальности его двойник стоит на палубе призрачной яхты и думает о природе отражений. Мысль была одновременно утешительной и мучительной. Утешительной, потому что хотя бы один из нас мог быть счастлив. Мучительной, потому что этим счастливцем оказался не я.

Прохорчук прочитал рапорт, кивнул и убрал его в сейф.

— Вагнеру сообщили о несчастном случае. Тела передадут семьям через неделю, после завершения формальных процедур. Официальная версия, отравление угарным газом вследствие неисправности генератора яхты. И уже другим людям придётся объяснять, почему владелец не получит обратно свою «Регину».

— Генератора, которого нет в этом мире, — пробормотал я.

— Что?

— Ничего.

Через неделю я вернулся к обычной работе. Контрабанда через порт Новороссийска, утечка информации из оборонного предприятия в Армавире, банальные, рутинные дела, в которых мир подчинялся понятным законам. Я допрашивал, составлял справки, звонил агентам, пил плохой кофе из автомата в коридоре. И иногда, обычно поздно вечером, когда Лена уже спала, а я сидел на кухне с рюмкой коньяка, то вспоминал яхту.

Не мёртвые лица, нет. К мёртвым лицам я привык за тридцать лет. Я вспоминал момент на записи. 22:32. Пятеро молодых людей, пьяных, счастливых, уверенных в том, что мир принадлежит им. Они стояли у борта и смотрели за край реальности. И реальность смотрела на них в ответ.

А где-то через месяц после событий я зашёл в парикмахерскую. Обычную парикмахерскую на первом этаже жилого дома на улице Гоголя. Сел в кресло. Мастер накинул простыню и начал стричь. Передо мной висело зеркало, а за моей спиной другое, и в их бесконечном коридоре отражений я видел себя, уходящего в глубину, всё темнее, всё дальше, всё меньше. И на долю секунды, одну крошечную долю секунды, мне показалось, что одно из моих далёких отражений повернуло голову не в ту сторону.

Я моргнул. Отражение вело себя безупречно.

— Покороче на висках? — спросила мастер.

— Да, — ответил я. — Покороче.

Потом я вышел на улицу, в обычный краснодарский полдень, где всё было правильным, привычным, незеркальным. Машины ехали по правой стороне. Вывески читались слева направо. Тени падали в нужном направлении. Мир был цельным, надёжным, единственным. Или казался таковым.

Я дошёл до перекрёстка, остановился у витрины обувного магазина и увидел в стекле своё отражение. Оно стояло неподвижно, руки в карманах, чуть сутулые плечи, лицо, к которому я привык за пятьдесят лет и которое давно перестал рассматривать. Обычное отражение обычного человека.

Я постоял ещё секунду и пошёл дальше, сознательно не оборачиваясь. Некоторые вещи лучше не проверять дважды.