22:32:47. Запись оборвалась. Экран погас. Не чернота, не помехи. Просто исчез сигнал, как будто камера перестала существовать.

— Другие камеры? — спросил я.

— Проверил. Все записи обрываются в один и тот же момент. 22:32:47.

Я стоял в тесном техническом отсеке, и гул кондиционера казался мне голосом самой яхты, ровным, бессмысленным, нечеловеческим.

Судмедэксперты прибыли к часу дня. Катер с криминалистической бригадой причалил к яхте, и люди в белых комбинезонах поднялись на борт. Я наблюдал за ними, стоя в стороне, и ждал.

Через полчаса ко мне подошёл старший эксперт, мужчина по фамилии Рябцев, которого я знал по двум предыдущим делам. Немногословный, аккуратный.

— Андрей Степанович.

— Слушаю.

— Причина смерти пока неясна. Видимых повреждений нет. Ни ран, ни ушибов, ни следов борьбы. Выражение лиц фиксирую как гримасу выраженного болевого синдрома. Полную картину дам после вскрытия.

— Когда?

— Тела заберём сейчас. Результаты к вечеру, если не будет очереди в морге.

— Не будет, — сказал я.

Тела увезли. Я ещё раз обошёл яхту от носа до кормы, записывая наблюдения в блокнот. Всё зеркально. Абсолютно всё. Замки на дверях открываются в другую сторону. Резьба на болтах идёт влево, а не вправо. Текст на этикетках бутылок зеркальный. Даже штрих-коды на продуктах в холодильнике не считывались сканером, потому что тоже оказались отражены.

Я позвонил Прохорчуку.

— Обнаружены тела пяти человек на кормовой палубе. Три женщины, двое мужчин. Предположительно, пассажиры яхты. Видимых причин смерти нет. Тела направлены на экспертизу.

— Так они мёртвые? — изменился голос полковника.

— Да.

— Все пятеро?

— Да, Игорь Семёнович. Все пятеро.

Пауза. Я слышал, как он дышит, тяжело и ровно, как человек, который пытается удержать контроль.

— Придётся сообщать плохие новости Вагнеру и Штерну. Что с яхтой? Ты говорил про аномалии.

Я коротко изложил. Зеркальность, часы, записи камер.

— Андрей Степанович, — понизил голос Прохорчук, — ты уверен, что тебе не показалось? Может, это какая-то… дизайнерская штука? Мода такая?

— Резьба болтов идёт в обратную сторону, Игорь Семёнович. Это не мода. Это физически другой объект.

Ещё пауза.

— Хорошо. Что тебе нужно?

Я помолчал, взвешивая. То, что я собирался сказать, выглядело бы безумием в любом другом контексте. Но я стоял на палубе яхты, где каждый болт и каждая буква существовала зеркально, и безумие уже стало рабочей гипотезой.

— Мне нужен кто-нибудь из Кабинета.

Тишина в трубке сделалась абсолютной.

— Из какого кабинета? — наконец спросил начальник, хотя прекрасно понял, из какого.

— Из того самого. Из подвального. Пятый отдел, Москва.

Пятый отдел. Официально он назывался как-то длинно и бюрократически, что-то про «анализ нестандартных ситуаций и аномальных факторов». Неофициально все называли его Кабинетом. Две комнаты в подвале московского здания, несколько сотрудников, бюджет, о котором никто не знал точных цифр. Я сталкивался с ними дважды за всю карьеру, и оба раза на закрытых совещаниях. Люди оттуда выглядели, как обычные чиновники.

— Ты понимаешь, что это за запрос? — зазвучал хрипло голос Прохорчука.

— Понимаю.

— Мне придётся звонить заместителю директора. Лично.

— Я знаю.

— Хорошо. Я перезвоню.

Он перезвонил через сорок минут.

— Вылетает. К вечеру будет на месте. Некий Аркадий Иванович Лапшин. И, Андрей Степанович… — Да?

— Что бы ты ни увидел и ни услышал от этого человека, помни, что рапорт пишу я. И мне нужны формулировки, которые можно предъявить генералу, не вызвав у него инфаркт.

— Постараюсь.

Результаты вскрытия пришли раньше, чем прилетел Лапшин. Рябцев позвонил в шестнадцать двадцать, и голос его, обычно монотонный, как метроном, звучал так, будто человек на том конце провода сидит в темноте и боится включить свет.

— Андрей Степанович, я вам сейчас скажу вещь, которую сам не до конца понимаю. И мне потребуется ваше терпение.

— Говорите.

— Начну с простого. Причина смерти всех пятерых, предварительно, острая полиорганная недостаточность. Одновременный отказ внутренних органов. Все пять организмов перестали функционировать в один момент, как будто кто-то выключил рубильник.

— Яд? Отравляющее вещество?

— Нет. Токсикология чистая. Ни следов отравления, ни интоксикации, ни следов инъекций. Но это не главное.

Он замолчал. Я ждал.

— Внутренние органы, — продолжил Рябцев, и я услышал, как он сглатывает, — расположены зеркально.

Признаться, я не удивился, но всё равно спросил:

— В каком смысле?

— В прямом. Сердце справа. Печень слева. Селезёнка справа. Желудок зеркально. Все органы, Андрей Степанович. У всех пятерых. Не situs inversus, не врождённая аномалия. Органы анатомически нормальные, но расположены в зеркальном отражении. Как будто кто-то… Он осёкся.

— Я не знаю, как это сформулировать. Как будто эти тела изготовлены по чертежу, который кто-то перевернул.

Я молчал. За иллюминатором солнце сползало к горизонту, и море окрашивалось в цвет жидкой меди.

— Есть ещё кое-что, — добавил Рябцев. — Я взял образцы тканей для биохимии. Аминокислоты. Вы знаете, что такое хиральность?

— Нет.

— Молекулы аминокислот существуют в двух формах, левой и правой. Как перчатки. В природе, в живых организмах, используются только левые аминокислоты. Только левые. Это фундаментальный принцип биохимии. Так вот, в тканях этих пятерых все аминокислоты правые.

Я не биохимик. Я подполковник ФСБ, который умеет допрашивать свидетелей, составлять рапорты и стрелять из табельного пистолета. Но даже я понял, что Рябцев сейчас говорит о чём-то, что невозможно.

— Что это значит?

— Это значит, — проговорил каждое слово отдельно мой собеседник, как будто проверяя его на вкус, — что эти тела не принадлежат нашей биохимической реальности. Они зеркальные, Андрей Степанович. Полностью. На молекулярном уровне. Их нельзя было бы накормить нашей пищей, потому что их ферменты не смогли бы расщепить наши белки. Они… не отсюда.

— Спасибо, — промямлил я, потому что больше мне нечего было сказать. — Полный отчёт пришлите на защищённую почту. Гриф «совершенно секретно».

— Разумеется.

Я отключился и посмотрел на яхту. Она покачивалась на волнах, белая, красивая, совершенная в каждой линии. Отражение чего-то, что существовало где-то в другом месте. Или существовало здесь, до вчерашнего вечера, до 22:32:47, когда мир вывернулся наизнанку.

Аркадий Иванович Лапшин прибыл в семнадцать сорок на специальном военном борту из Чкаловского. Его доставили на катере прямо к яхте, где я встречал его на палубе.

Я ожидал увидеть кого-то особенного. Может быть, сухого академика в очках, или хмурого спецназовца, или загадочного человека в чёрном. Вместо этого по трапу поднялся невысокий мужчина лет шестидесяти, лысеющий, с мягким, чуть обрюзгшим лицом и карими глазами, в которых теплилось любопытство вперемешку с усталостью. Одет он был в мятые брюки и клетчатую рубашку с коротким рукавом, как будто вышел на дачу поливать огурцы. За спиной, кроме небольшого чемодана, он тащил два кофра с оборудованием, и молодой офицер, сопровождавший его, нёс ещё один.

— Андрей Степанович? — протянул он руку.

Рукопожатие оказалось сухим и крепким.

— Аркадий Иванович. Вы мне коротко, на пальцах. Бумаги я прочту потом.

Я изложил. Пока говорил, Лапшин стоял неподвижно, склонив голову набок, как воробей, разглядывающий хлебную крошку. Ни разу не перебил. Ни разу не поднял бровь. Когда я закончил, он кивнул.

— Покажите мне палубу.

Мы пошли. Тел уже не было, их увезли в морг, но контуры, обведённые мелом криминалистами, ещё белели на тиковых досках. Лапшин остановился у борта, того самого, куда смотрели пятеро пассажиров на записи, и долго глядел на воду. Потом присел, достал из кофра прибор, который выглядел как толстый цилиндр с экраном и парой антенн, и поставил его на палубу. Включил. Экран засветился цифрами.

Минут десять он молчал, перемещая прибор по палубе, делая замеры. Достал второй инструмент, похожий на модифицированный дозиметр, и повторил процедуру. Потом спустился в салон, повторил замеры там. Потом в машинное отделение. Я ходил за ним, как привязанный, и молчал, потому что вопросы, которые рвались наружу, казались мне глупыми.

Я наблюдал за ним и пытался понять, что чувствует человек, который всю жизнь работал с теорией невозможного и вдруг столкнулся с её материальным воплощением. На его лице не было восторга первооткрывателя, не было страха. Скорее, сосредоточенность хирурга, который знает, что от точности его движений зависит результат, не подлежащий исправлению. Иногда он замирал, подносил цилиндр ближе к палубе, и тогда на экране прибора вспыхивали цифры, которые ничего не говорили мне, но заставляли Лапшина тихо присвистывать сквозь зубы.

В двадцать один тридцать, когда солнце уже село и яхту залил синеватый свет сумерек, Лапшин вышел на палубу, сел в шезлонг, откинулся на спинку и закрыл глаза. Я подумал, что он заснул. Но через минуту он заговорил.

— Вы когда-нибудь стояли между двумя зеркалами, Андрей Степанович?

— В магазине.

Он улыбнулся, не открывая глаз.

— Отличный ответ. Если встать между двумя зеркалами, вы увидите бесконечный коридор отражений. Каждое отражение чуть темнее предыдущего, чуть меньше, чуть дальше. Но каждое из них, это вы. Точная копия, только зеркальная.

— Я слушаю.

Он открыл глаза и выпрямился.

— Пространство, в котором мы живём, имеет определённую хиральность. Это, если угодно, «рукость». Наш мир правый. Не в политическом смысле, а в физическом. Электромагнитное взаимодействие, слабое взаимодействие, они несимметричны. Физики называют это нарушением чётности. В пятьдесят шестом году Ли и Янг получили Нобелевскую премию за теоретическое обоснование, а Ву экспериментально подтвердила, что природа различает лево и право. Это фундамент. Наша вселенная «левая» в биохимическом смысле и «правая» в физическом, и это не случайность, а следствие условий при её возникновении.

— Аркадий Иванович, — перебил я, — я подполковник, а не физик.

— Потерпите. Это важно. Так вот. Если существует наша вселенная с определённой хиральностью, то теоретически ничто не запрещает существование вселенной с противоположной. Зеркальной. Где все частицы зеркальны, все молекулы зеркальны, всё пространство является зеркальным отражением нашего. Эта идея не нова. О зеркальной материи писали ещё в шестидесятых, Кобзарев с Окунем, а позже Фут и Волкас в девяностых. Вопрос всегда упирался в одно: взаимодействует ли зеркальная вселенная с нашей? И если да, то как?

Он встал и подошёл к борту.

— Представьте два листа бумаги, лежащих друг на друге. Нижний лист, это наш мир. Верхний, зеркальный мир. Обычно они не соприкасаются, между ними есть зазор. Но иногда, в силу причин, которые я пока могу только предполагать, гравитационная аномалия, флуктуация вакуума, чёрт знает что ещё, листы прижимаются друг к другу в одной точке. И в этой точке происходит обмен.

— Обмен?

— Замещение. Участок нашего пространства, скажем, объём, соответствующий размерам этой яхты, проваливается в зеркальный мир. А зеркальный аналог этого участка, зеркальная яхта, если хотите, проявляется в нашем. Как печать и оттиск. Оттиск зеркален оригиналу. Всегда.

Я слушал его, и странная мысль проскользнула в голове, цепкая, неотвязная. Если то, что он говорит, правда, если два пространства действительно соприкоснулись и обменялись фрагментами, то где-то там, в зеркальном мире, сейчас происходит то же самое, только наоборот. Зеркальный следователь, мой двойник, возможно тоже стоит на палубе нашей яхты, настоящей «Регины», которая провалилась к нему, и пытается понять, почему все надписи перевёрнуты, почему болты закручены не в ту сторону. И рядом с ним стоит его Лапшин, другой Лапшин, зеркальный, и говорит ему примерно те же слова, только в обратном порядке букв. Эта мысль была одновременно абсурдной и невыносимо логичной. Два следователя, разделённые непреодолимой границей, расследуют одно и то же дело с двух сторон зеркала и никогда не смогут обменяться выводами.

Я посмотрел на Лапшина и спросил:

— Аркадий Иванович, а там, в зеркальном мире, сейчас кто-то исследует нашу яхту?

Он медленно повернулся ко мне, и в его глазах я увидел, что эта мысль приходила к нему уже.

— Если зеркальный мир достаточно сложен, чтобы в нём существовали люди, яхты и спецслужбы, то да. Почти наверняка. Ваш двойник сейчас стоит на палубе и задаёт Лапшину тот же вопрос. Только в зеркальной формулировке.

— И он тоже не получит ответа?

— Ответ один для обоих: мы не знаем. Зеркало не объясняет. Оно только отражает.

Я посмотрел на палубу под ногами. На тиковые доски, уложенные в неправильную сторону. На надпись «АНИГЕР» на корме, «РЕГИНА», прочитанная в зеркале.

— Вы хотите сказать, что эта яхта, настоящая яхта, провалилась куда-то… — Провалилась в зеркальное пространство. А то, на чём мы стоим, это её отражение. Её зеркальный двойник из того пространства, который занял её место здесь.

— А люди?

Лапшин вздохнул. Он смотрел на море, и в его глазах отражались огни катеров Береговой охраны.

— Вот здесь начинается самое тяжёлое. Люди, Андрей Степанович, не могут пережить замену хиральности. Наши тела построены из левых аминокислот, правых сахаров, наши ферменты заточены под определённую стереохимию. Если пространство вокруг вас мгновенно зеркально инвертируется, каждая молекула в вашем теле должна перестроиться. Каждая. Одновременно.

— И?

— И это невозможно без разрушения. Белки не могут просто «перевернуться», они теряют конформацию, ферменты перестают работать, ДНК расплетается. Организм погибает мгновенно. Но физическая структура, кости, ткани, органы, она инвертируется вместе с пространством. Поэтому ваш судмедэксперт обнаружил сердце справа и правые аминокислоты. Тела, которые вы нашли, это не «настоящие» пассажиры яхты. Это их зеркальные копии, возникшие в момент замещения. Копии, которые не смогли жить, потому что наш мир не предназначен для зеркальной биохимии, а они не предназначены для нашего мира.