— Лёша, — проговорил я тихо, — бери Полякову, осмотрите правый борт. Мы с Савченко пойдём по левому.

— Есть.

Карпенко ушёл, и я двинулся вдоль борта к носовой части. Джакузи на верхней палубе, овальное, выложенное мозаикой, располагалось слева. По документам, которые лейтенант показал мне на планшете, на чертежах яхты, утверждённых верфью, оно находилось справа. Я проверил дважды.

Спутниковая антенна на мачте смотрела совсем не туда. Лебёдка шлюпки стояла с противоположной стороны. Шильдик производителя на рулевой консоли, Azimut, читался задом наперёд, tumizA, и буквы вдобавок выглядели вывернутыми, будто отпечатались через стекло.

— Андрей Степанович, — присел на корточки у переборки Савченко и ковырял ногтем надпись на табличке. — Тут…«дохВ» написано. Вход, если наоборот.

Я посмотрел. Латунная табличка, привинченная четырьмя болтами, гласила: «ДОХВ». Все буквы перевёрнуты. Не задом наперёд, а именно зеркально, как отражение в зеркале. Буква «В» стала чем-то нечитаемым, «Х» осталась прежней, потому что она симметрична.

— Зеркало, — пробормотал я.

Савченко посмотрел на меня снизу вверх.

— Что?

— Всё здесь зеркальное. Вся яхта, Олег. Как отражение.

Мы спустились вниз, в салон главной палубы, и вот тогда я понял, что имел в виду командир спасателей, когда бормотал по рации что-то невразумительное.

Салон поражал воображение. Белая кожа диванов, мрамор столешниц с прожилками цвета мёда, панели из ореха, встроенная акустика, экран домашнего кинотеатра во всю стену. Всё стоило денег, которые я за всю жизнь не заработаю. И всё стояло не на своих местах. Штурвал, выведенный на дисплей навигационной системы, показывал курс в зеркальном отражении. Компас, вмонтированный в панель, шёл против часовой стрелки. Стрелочные часы на переборке, Patek Philippe, тикали, но цифры на циферблате располагались в обратном порядке (три слева, девять справа). Цифры были написаны зеркально, а стрелки двигались влево. А время, я сверил со своими часами, отставало на одиннадцать минут.

— У кого-нибудь есть объяснение? — спросил я у пустоты салона.

Тишина ответила мне гулом кондиционера, который работал исправно, и тихим потрескиванием чего-то внутри переборок.

Я включил навигационный компьютер. Экран засветился. Меню, иконки, текст. Всё по-русски. И всё зеркально. Каждая буква отражена, каждое слово читается справа налево. Я попытался набрать команду на клавиатуре, и пальцы мои остановились, потому что буквы на клавишах тоже оказались изменены.

Телефон завибрировал. Прохорчук.

— Докладывай.

— Яхта на месте. Предварительный осмотр начат. Есть… аномалии.

— Какого рода?

Я стоял посреди салона, окружённый роскошью, вывернутой наизнанку, и не знал, как описать увиденное языком служебного рапорта.

— Всё на яхте зеркально отражено. Текст, расположение предметов, приборы. Всё, до последнего шильдика. И часы отстают на одиннадцать минут, включая электронные.

Прохорчук молчал так долго, что я проверил, не прервалась ли связь.

— Андрей Степанович, ты серьёзно?

— Абсолютно.

— А люди?

— Я ещё не добрался до кают. Продолжаю осмотр. Доложу.

— Жду. И учти, Вагнер-старший уже звонил в Москву. Штерн тоже. Мне из администрации спустили задачу, которую я не могу проигнорировать, даже если захочу. Результаты нужны вчера.

— Понял.

Я сунул телефон в карман и пошёл к кормовой палубе. Там, по данным спасателей, и обнаружили… Их нашла Полякова. Я услышал, как она окликнула меня, и голос её, обычно ровный, дрогнул на последнем слоге.

— Андрей Степанович. Сюда.

Я вышел на кормовую палубу, залитую солнцем, и увидел.

Пятеро. Три девушки и двое парней. Они лежали на тиковых досках, раскинув руки и ноги, в тех позах, в каких их застала смерть, и при виде этих молодых тел, неподвижных, залитых безразличным солнцем, я ощутил тупой удар где-то под рёбрами, физическое ощущение горечи, потому что за тридцать лет службы я так и не научился спокойно смотреть на мёртвую молодость. Старики, матёрые бандиты, люди, прожившие жизнь, это одно. Но когда смерть забирает двадцатилетних, с гладкой кожей, с невысохшим загаром, с остатками смеха на застывших губах, внутри что-то протестует, что-то отказывается принимать увиденное как факт.

Они лежали на тиковых досках, раскинув руки и ноги, в тех позах, в каких их застала смерть. Две девушки у борта. Одна возле шезлонга, а парни ближе к столу, заставленному бутылками. Шампанское Dom Pérignon, виски Macallan, какой-то джин в матовой бутылке. Бокалы, тарелки с остатками фруктов, нарезанного сыра, оливок. Пепельница с окурками, припудренными пеплом.

Девушки были в купальниках. Точнее, в нижних частях бикини, без верхних. Загорелые, худые, с длинными волосами, разметавшимися по палубе. Я отметил машинально, профессиональным, отстранённым взглядом, что все три удивительно похожи друг на друга. Одинаковые пропорции, одинаковые надутые губы, одинаковые высокие скулы. Силиконовые куклы, сделанные по одному лекалу в одной клинике.

«Эскортницы, — подумал я. — Подруги на вечер, прилагающиеся к яхте, как фурнитура».

Парни, один в белых шортах, другой в плавках и расстёгнутой льняной рубашке, выглядели так, как выглядят молодые мужчины, у которых никогда не возникало проблемы, решаемой деньгами. Дорогие часы на запястьях, браслеты, золотые цепочки.

Но лица. Лица всех пятерых остановили меня на полушаге.

Каждое лицо застыло в гримасе, которую я могу описать только одним словом: боль. Не испуг, не удивление. Боль. Невыносимая, рвущая, выкручивающая. Рты разинуты, глаза зажмурены так, что кожа вокруг глазниц пошла складками. Пальцы скрючены. Одна из девушек вцепилась себе в волосы, и прядь осталась зажатой в кулаке.

Я наклонился ближе, и моя тень упала на лицо ближайшего парня. Вагнер-младший, двадцать три года, если верить документам. Кудрявые волосы, острый подбородок, серёжка в левом ухе. Красивый мальчик, которому папины деньги купили яхту, девочек, бутылку виски за сто тысяч и смерть, в которой не было ни капли смысла. Пальцы его правой руки были прижаты к виску, словно он пытался удержать голову, которая раскалывалась от невообразимой боли. Ногти впились в кожу, оставив полукруглые вмятины.

Я выпрямился и отвернулся на секунду, сделав вид, что осматриваю борт. На самом деле мне просто нужно было вдохнуть морского воздуха, чистого, солёного, не отравленного запахом смерти.

Полякова стояла в двух шагах от ближайшего тела и не двигалась. Пальцы её правой руки мелко подрагивали.

— Женя, — позвал я тихо. — Ты в порядке?

— Да, — кивнула она. — Просто… я такого не видела. Никогда. Что с ними случилось, Андрей Степанович?

Я не ответил, потому что не знал.

Карпенко появился за моей спиной, глянул через моё плечо, и я услышал, как он коротко выдохнул сквозь зубы.

— Вызывай судмедэкспертов, — приказал я. — И криминалистов. Полный набор. Тела не трогать до приезда.

Карпенко кивнул и потянулся к рации. Прежде чем отойти, он задержался взглядом на телах и тихо произнёс, почти про себя:

— Им же лет по двадцать, Андрей Степанович.

— Я вижу, Лёша. Работаем.

Он ушёл. Полякова присела на корточки у дальнего шезлонга, достала фотоаппарат и начала методично снимать. Руки у неё уже не дрожали. Она была профессионалом, а профессионал умеет убирать эмоции в ящик и запирать на ключ. Потом, вечером, дома, ящик откроется сам, и всё накопленное выплеснется наружу. Я знал это по себе. Первые годы службы я не мог есть после осмотра мест происшествий. Потом научился. Но «научился» не значит «привык». Это значит лишь то, что ты нашёл способ откладывать боль на потом.

Я отвернулся от мёртвых лиц и стал работать.

Следующие три часа мы провели на яхте, документируя каждую деталь. Савченко фотографировал, снимал видео, составлял опись. Я осматривал каюты, одну за другой.

Главная каюта, владельческая, занимала всю ширину корпуса. Кровать размером с мою гостиную, постельное бельё из чего-то, что на ощупь казалось шёлком, но плотнее и мягче. Ванная комната с мраморным полом и позолоченными кранами. И зеркала. Зеркала повсюду. В ванной, в гардеробной, на стенах каюты. Большие, в рост, в резных рамах.

Я встал перед одним из них и посмотрел на своё отражение. Обычное лицо. Пятьдесят лет, глубокие морщины, седеющие виски, воспалённые от недосыпа глаза. Отражение повторяло каждое моё движение с безупречной точностью. Обычное зеркало. Но в контексте всего, что я видел на этой яхте, оно вызывало ощущение, от которого хотелось отступить на шаг.

В гостевых каютах, а их оказалось четыре, обнаружились вещи пассажиров. Брендовые сумки, платья, обувь на невозможно высоких каблуках, косметика, которая стоила, вероятно, как мой месячный оклад. В одной из кают, мужской, на столике стоял открытый ноутбук. Экран погас, но когда Савченко нажал клавишу, он ожил. Рабочий стол, иконки программ. И весь текст, каждое слово, каждая подпись, читался зеркально.

— Олег, проверь бортовую систему видеонаблюдения, — сказал я. — Камеры есть по всему судну, наверняка записи хранятся на сервере.

— Уже нашёл сервер. Стойка в техническом отсеке. Жёсткие диски на месте.

— Можешь воспроизвести?

Он помолчал, разглядывая интерфейс.

— Текст зеркальный, но структура файловой системы стандартная. Попробую.

Пока Савченко возился с сервером, я вышел на палубу и осмотрел шлюпку. На месте. Чехол застёгнут, тросы закреплены. Спасательные жилеты в рундуке, все до одного. Я пересчитал. Двенадцать штук. Ни одного недостающего.

На столе, среди бутылок и тарелок, лежали телефоны. Три на столешнице, один на шезлонге, один на полу, экраном вниз, со звёздочкой трещины в углу, словно его уронили и не стали поднимать. Я присел, не касаясь аппарата, и рассмотрел экран через трещину. Он не погас, а работал в энергосберегающем режиме. Протянул руку и чуть коснулся пальцем в перчатке. Экран вспыхнул. Telegram. Открытый чат. Сообщение, набранное, но не отправленное. Текст зеркальный, как и всё на этой яхте, но я уже научился читать его, мысленно переворачивая буквы.

«Мы на яхте Кирилла, вообще жесть какая красот…»

На этом текст обрывался. Девушка, вероятно одна из тех, что лежали сейчас на палубе с разинутыми в крике ртами, набирала сообщение кому-то, желая похвастаться. Не дописала.

Время на телефоне отставало. Я сверил со своими часами. Одиннадцать минут. Как и часы на переборке, как и электронные часы навигационной системы, как и наручные часы на запястьях мёртвых парней.

Я сфотографировал экран, надел на телефон пакет для вещественных доказательств и предвинулся к остальным аппаратам. Все разблокированы, все с зеркальным текстом, все отстают на одиннадцать минут.

На втором телефоне, в чехле из розовой кожи со стразами, был открыт Instagram. Последняя story, выложенная в 22:14, содержала видео. Девушка снимала себя на фоне заката. Губы надуты, волосы разлетаются от ветра, а на заднем плане виднелась палуба, и Вагнер-младший махал рукой в камеру, улыбаясь той беспечной белозубой улыбкой, которая бывает только у людей, никогда не встречавших настоящего горя. Семнадцать просмотров. Три сердечка. Один комментарий: «ааа завидую, возьми меня с собой». Маленький цифровой след маленькой цифровой жизни, оборвавшейся через восемнадцать минут после публикации.

— Андрей Степанович, — раздался голос Савченко из люка. — Есть запись. Идите сюда.

Я спустился в технический отсек, узкое помещение с серверной стойкой, кондиционером и пучками кабелей. Савченко вывел изображение на монитор. Картинка тоже оказалась зеркальной, как будто запись велась через зеркало, и это затрудняло восприятие, мозг спотыкался на каждой детали.

— Я перемотал к двадцати двум часам, — сказал Олег. — Камера кормовой палубы.

Он нажал воспроизведение.

На экране появилась кормовая палуба, та самая, где сейчас лежали тела. Только залитая не дневным, а вечерним светом, мягким, медовым, с длинными тенями от мебели. Пятеро молодых людей. Живые.

Парень в белых шортах, Кирилл Вагнер, разливал шампанское, и пена лилась через край бокалов на стол. Он смеялся, запрокинув голову, и что-то говорил, но звук шёл с помехами, искажённый, как через плохой динамик.

— Звук в противофазе, — пояснил Савченко. — Я пытаюсь исправить программно, но пока не получается. Впрочем, пропущу через нейронку…

Второй парень, Штерн-младший, сидел на борту, болтая ногой, и курил сигару. Дым лениво поднимался в неподвижный вечерний воздух. Девушки расположились вокруг. Одна в шезлонге, две на диванчике у борта. Все три уже без верхних частей купальников, загорелые, лоснящиеся от масла для загара. Одна из них подняла бокал и сказала что-то, от чего все засмеялись. Другая встала, покачиваясь на каблуках, и начала танцевать под музыку, которую я не мог расслышать. Третья снимала всё это на телефон, тот самый, что валялся потом на полу с разбитым экраном. Обычный вечер. Молодёжь на яхте. Деньги, алкоголь, веселье. Ничего необычного. Тайм-код показывал 22:27.

— Перемотай к половине одиннадцатого, — попросил я.

Савченко прокрутил запись. 22:29. Девушка перестала танцевать и плюхнулась на диван. Штерн-младший тушил сигару в пепельнице. Вагнер наливал себе виски.

22:31. Вагнер, с бокалом в руке, повернулся к борту. Замер. Бокал остановился на полпути ко рту. Он произнёс что-то, и на этот раз я разобрал, несмотря на искажения, одно слово. Оно прозвучало как «искажение» или «отражение», точно определить не удавалось.

Штерн-младший подошёл к нему. Посмотрел туда же, за борт, в сторону моря. Его плечи напряглись, и он отступил на полшага.

22:32. Все пятеро стояли у борта, глядя в одну точку. Девушка, та, что снимала на телефон, опустила руку, и аппарат выпал из её пальцев. Он ударился о палубу, но она даже не посмотрела вниз. Все пятеро смотрели на что-то за бортом, и на их лицах, освещённых светом яхты, проступало выражение, которое я не мог прочитать. Не страх, не удивление. Что-то другое. Узнавание.