Отражение.
Звонок раздался, когда Лена переворачивала оладьи. Я запомнил этот момент, потому что она стояла у плиты в своём вылинявшем фартуке с подсолнухами, а на сковороде шипело масло, и кухня пахла ванилью и тестом. Обычное субботнее утро, двадцать третье июня, без семи минут девять. Телефон лежал на столе экраном вниз, вибрируя.
— Сомов, — привычно ответил я, не отводя взгляда от Лениной спины.
Голос Прохорчука, моего непосредственного начальника, звучал не так, как обычно. Полковник, даже поднимая людей среди ночи, всегда говорил ровно, будто диктовал телеграмму. Сейчас же в его интонации проскальзывало нечто, чего я за двадцать два года службы не слышал ни разу.
— Андрей Степанович, нужно срочно. Через полтора часа вертолёт с аэродрома. Группу я уже собираю.
— Что случилось?
Он замолчал. Не выдержал паузу, а именно замолчал, словно подбирал слова и не находил подходящих.
— Яхта. В акватории Сочи, милях в девяти от берега. Принадлежит Кириллу Антоновичу Вагнеру, сыну того самого Вагнера.
Того самого Вагнера я знал. Точнее, знал о нём, как знает любой оперативник краснодарского управления. Девелопер, совладелец нескольких портовых терминалов, человек из того слоя, где телефонный звонок стоит дороже, чем вся моя квартира на Красноармейской.
— Пропали люди?
— Люди… — снова запнулся Прохорчук. — Слушай, Андрей Степанович, я и сам толком не пойму. Спасатели там побывали. Рыбаки вызвали, так как яхта дрейфовала. Так вот, спасатели по рации такое несут… Я с командиром катера лично разговаривал. Мужик с двадцатилетним стажем, а бормочет, как школьник, который привидение увидел. Говорит, там всё неправильно. Именно так и сказал. Всё неправильно. И ещё говорит, люди на борту.
— Так пропали или на борту?
— Вот в том и дело. Собирайся. Подробности на месте.
— Игорь Семёнович, хоть что-то конкретное? Мне людей поднимать, ресурсы задействовать. Если террористическая угроза, одна схема. Если криминал, другая. Я вслепую лететь не хочу.
— Не террористическая. Скорее всего, не криминал. Я не знаю, что это, Андрей Степанович. Командир спасательного катера, Фёдоров, ты его, может, помнишь по новороссийскому делу, он мне по телефону минут пять объяснял и так ничего толком не объяснил. Говорил про надписи. Что надписи на яхте какие-то не такие. Потом замолкал, начинал заново. Я его спросил прямо: есть опасность? Он ответил: нет, опасности нет. Но голос у него при этом дрожал.
— Понял.
— Не понял. Но поймёшь, когда увидишь. Вертолёт в десять двадцать, аэродром «Южный». Группа твоя, состав на твоё усмотрение, но Савченко бери обязательно, если там электроника, он пригодится.
— Принял.
Я положил телефон. Лена обернулась, и по её лицу я понял, что она уловила суть. Но на этот раз она не кивнула молча, как делала обычно.
— Опять? — произнесла она, и в голосе зазвенела знакомая нотка, которая за двадцать шесть лет брака ничуть не притупилась. — Суббота, Андрей. Суббота. Мы договаривались, что ты возьмёшь отпуск в июле. В июле, ты помнишь?
— Помню. Конечно, помню, Лена.
Она поставила тарелку с готовыми оладьями на стол чуть резче, чем следовало, и фаянс стукнул о клеёнку. Я заметил, что оладьи получились идеальные, золотистые, с чуть хрустящими краями, именно такие, какие она научилась делать ещё в первый год нашей совместной жизни, когда мы жили в однокомнатной квартире на Ставропольской и считали каждую копейку.
— Я бронировала Абхазию. Я уже даже задаток перевела. Двадцать тысяч, между прочим.
— Лена… — Не «Ленкай» мне. Три года без отпуска, Андрей. Три. Я считала. Последний раз мы ездили в Анапу в двадцать первом, и ты тогда через четыре дня уехал, потому что кто-то опять кому-то позвонил. Я одна на пляже как дура сидела.
Она стояла со сковородой в руке, и оладьи на тарелке остывали, покрываясь матовой плёнкой. Я посмотрел на неё, на морщинки вокруг глаз, на поджатые губы, на начинающие седеть волосы, которые она перестала закрашивать. Женщина, которая двадцать шесть лет ждёт мужа, отлично знающая, что ждать придётся снова.
— Это серьёзное, — попытался я тихо оправдаться.
— У тебя всегда серьёзное.
— Лена, там люди.
Она с грохотом поставила сковороду на плиту. Повернулась к окну. Помолчала. За окном нашей квартиры на третьем этаже шумел проспект, проезжали машины, где-то во дворе лаяла собака, громко с кем-то разговаривал сосед под нами.
— Иди, — сказала наконец, не поворачиваясь. — Только оладьи я выкидываю.
Я видел, как напряглась её спина, как пальцы правой руки сжали край фартука и скомкали ткань с подсолнухами. Она стояла так, что свет из окна падал на её профиль, и я вдруг с болезненной отчётливостью осознал, что она постарела. Не вообще, а именно за последние три года, пока я пропадал на работе. Морщинки у глаз стали глубже, уголки губ опустились, и во всей её фигуре поселилась та усталость, которая не проходит после сна.
— Не выкидывай. Съешь сама.
— Я не хочу сама. Я хотела с тобой позавтракать. В субботу. Как нормальные люди.
Я подошёл, коснулся её плеча. Она не отстранилась, но и не повернулась.
— Отпуск будет. В июле.
— Ага.
Она не поверила. Я, честно говоря, тоже.
В спальне я стянул домашние штаны и майку, натянул джинсы и серую льняную рубашку, которую Лена купила мне в прошлом месяце. Форму я не носил уже лет десять, так как в нашей работе она только мешает. Проверил удостоверение, сунул в нагрудный карман рубашки, подхватил рабочий рюкзак, всегда собранный, всегда у входной двери.
Оладьи я так и не попробовал.
Уже на пороге, завязывая шнурки, я услышал, как Лена включила воду на кухне. Она всегда так делала, когда не хотела, чтобы я слышал, что она плачет. За двадцать шесть лет я выучил этот приём наизусть. Звук воды бьёт в раковину, перекрывая всхлипывания. Я мог бы вернуться. Мог бы обнять её, сказать что-нибудь. Но вместо этого я тихо закрыл дверь и пошёл к лифту, потому что люди, которые ждали на яхте, живые или мёртвые, не могли подождать, пока я стану хорошим мужем.
В лифте я посмотрел на своё отражение в зеркальной панели. Помятое лицо, красноватые глаза, трёхдневная щетина, которую я не успел сбрить. Хорош следователь. Лена права, конечно. Три года без отпуска превращают человека в механизм, который работает на износ и однажды просто остановится. Но механизм не умеет отказываться, в этом его проклятие и его единственное достоинство.
Через сорок минут я уже стоял на лётном поле, щурясь от солнца, которое в Краснодаре в конце июня бьёт наотмашь даже в девять утра. Рубашка мгновенно прилипла к спине. Вертолёт, серый Ми-8 с эмблемой ведомства, ещё раскручивал лопасти. Возле него топтались мои люди.
Лёша Карпенко, капитан, тридцать четыре года, невысокий, поджарый. Самый толковый из молодых, кого я встречал за последние годы. Рядом Олег Савченко, техник-криминалист, крупный, медлительный, из тех, кто мог три часа копаться в телефоне подозреваемого. И Женя Полякова, следователь, единственная женщина в моей группе, тонкая, с короткой стрижкой и широко расставленными глазами, которые придавали ей выражение постоянной настороженности.
— Что-нибудь прояснилось? — спросил Карпенко, когда мы забрались в кабину и устроились на откидных сиденьях вдоль бортов.
— Нет. Знаю столько же, сколько и вы. Яхта, акватория Сочи, люди на борту. Или не на борту. Спасатели не могут внятно объяснить.
— В каком смысле «не могут»? — нахмурился Карпенко.
— В прямом. Прохорчук говорил с командиром спасательного катера. Опытный человек. Двадцать лет на воде. И этот человек, по его словам, не смог связно описать то, что увидел. Говорил что-то про надписи. Что там всё неправильно.
— Надписи? — переспросил Савченко, не поднимая головы от планшета, в котором проверял заряд аккумуляторов на портативном оборудовании.
— Да. Это всё, что мне известно. Разберёмся на месте.
— Террористическая угроза? — пристёгивала ремень Полякова, и голос её перекрывал нарастающий гул.
— Прохорчук считает, что нет.
— Тогда почему мы, а не полиция?
Я посмотрел на неё.
— Потому что владелец яхты носит фамилию Вагнер. И потому что на борту, предположительно, его сын. А ещё, если я правильно понял Прохорчука, сын Алексея Штерна.
Карпенко присвистнул. Савченко поднял голову от планшета. Штерн, алюминиевый магнат, человек, чьё имя само по себе открывало двери, за которыми сидели люди, принимающие решения государственного масштаба.
— Понятно, — проговорила Полякова. — Отцы дёрнули ниточки.
— Именно. Вагнер-старший уже звонил куда следует, Штерн тоже. Прохорчуку спустили сверху, и он спустил нам. Так что работаем быстро и аккуратно. Что бы мы там ни нашли.
— А что мы можем там найти? — спросил Карпенко.
— Не знаю, Лёша. Но командир спасателей, бывалый мужик, от увиденного чуть не потерял дар речи. Меня это, если честно, беспокоит больше, чем фамилии фигурантов.
Полякова, уже пристёгнутая, достала из сумки блокнот и принялась что-то записывать мелким, аккуратным почерком. Я знал эту её привычку. Она фиксировала всё, начиная с первых минут, даже когда фиксировать было, по сути, нечего. Карпенко, напротив, откинулся на сиденье и закрыл глаза, экономя силы перед работой. Опытный приём, который я сам освоил лет в тридцать пять и с тех пор практиковал при любой возможности. Савченко методично проверял содержимое своего кофра, перекладывая приборы, и губы его беззвучно шевелились, как будто он составлял мысленную опись.
— Вот что я вам скажу, — проговорил я негромко, и все трое повернулись ко мне. — Когда прибудем на место, никаких предположений вслух. Никаких эмоций при посторонних. Мы работаем, фиксируем, документируем. Выводы делаем потом, в закрытом режиме. Ясно?
Три кивка. Мои люди. Надёжные, обученные, проверенные. Но ни один из них, как и я сам, не представлял, что нас ждёт.
Вертолёт оторвался от полосы, и разговаривать стало трудно. Лететь до Сочи из Краснодара недолго, минут сорок. Я весь полёт смотрел в иллюминатор на предгорья, на рыжие от глины распадки, на зелень, которая становилась всё гуще по мере приближения к побережью. Кое-где среди деревьев блестели крыши дачных посёлков, извивались просёлочные дороги, и всё это выглядело мирно, обыденно, по-летнему. А я думал о том, что сказал Прохорчук. «Всё не так». Слова, которые ничего не значили и одновременно значили слишком много.
За воротами аэродрома нас подхватил УАЗик и через пять минут высадил у причала Имеретинки, где уже ждал катер. Командир, молодой лейтенант, широкоплечий, со светлыми от солнца волосами, козырнул и протянул мне планшет с координатами.
— Товарищ подполковник, яхта на якоре, мы её зафиксировали, периметр оцеплен. Никого не подпускаем.
— Кто обнаружил?
— Рыбаки. Сейнер «Анапа», около шести утра. Шли с ночного лова, заметили судно без ходовых огней, без хода. Яхта дрейфовала. Капитан подошёл, дал гудок. Покричали в мегафон. Никто не ответил. Капитан послал двух матросов на борт.
— И?
— Матросы поднялись, пробыли минуты три и вернулись. Один, со слов капитана, ничего не говорил, просто сел на палубу и сидел. Второй потребовал немедленно вызвать береговую охрану. Капитан вызвал. Наши ребята прибыли к семи тридцати.
— Ваши ребята осматривали яхту?
— Да, товарищ подполковник. Трое поднимались на борт.
— И что они там увидели?
Лейтенант отвёл глаза. Посмотрел на море, потом на свои руки, потом снова на меня.
— Они мне докладывали, но… Понимаете, я привык к чётким докладам. А тут, старшина Кравцов, восемнадцать лет в береговой, начинает говорить и останавливается. Начинает снова и опять останавливается. Потом говорит: «Товарищ лейтенант, я не могу это описать по форме. Там всё не так».
— Не так?
— Именно так. Лучше сами посмотрите, товарищ подполковник. Я не хочу пересказывать то, чего сам до конца не понял.
— А пассажиры?
— Они там.
— Живые?
— Нет.
Я кивнул. Мы погрузились на катер.
Наша группа вышла из порта Сочи в десять сорок две. Море в тот день стояло гладкое, почти без волны, лишь только лёгкая зыбь, от которой катер мерно покачивало. Небо над головой раскалилось добела. Я стоял на носу, держась за леер, и чувствовал, как солёный воздух облепляет лицо. В другое время я наслаждался бы этим, но сейчас же в животе ворочалось глухое предчувствие, какое бывает перед тем, как открываешь дверь, за которой лежит то, чего видеть не хотелось бы никогда.
Яхту я увидел минут через двадцать. Она появилась из дымки, как мираж, и первое, что я подумал, так это что она непристойно красива. Белый корпус, хищные, чуть скошенные обводы, три палубы, тонированные стёкла, в которых дробилось солнце. Метров тридцать пять, может, сорок. На корме название, выведенное хромированными буквами… И тут я нахмурился, потому что прочитать его не смог.
— Карпенко, — позвал я. — У тебя зрение получше. Что там написано на корме?
Лёша поднёс к глазам бинокль и молчал секунд пять.
— «АНИГЕР», — произнёс он с расстановкой. — А-Н-И-Г-Е-Р.
— Что за слово такое? — спросила Полякова.
— Хренотень какая-то, — ответил я. — Если только… Я замолчал. Мысль мелькнула и ушла, оставив привкус чего-то тревожного, но оформиться в слова она пока отказывалась.
Мы подошли с кормы. Два катера Береговой охраны покачивались поблизости, образуя что-то вроде оцепления. Один из них подогнал трап, и мы поднялись на борт.
Первое, что я почувствовал, это запах. Не гнили, не разложения, а чего-то неуловимо неправильного, будто воздух здесь имел другую плотность, другой состав. Не химический запах, нет. Скорее, ощущение, что дышишь чем-то, что не совсем является воздухом. Впрочем, это чувство быстро ушло.
— Ого, — выдохнул Савченко за моей спиной.
Я проследил за его взглядом и понял. Палуба. Тиковые доски под ногами были уложены правильно, аккуратно, со всем мастерством итальянских корабелов. Но рисунок шёл в другую сторону. Не так, как укладывают палубные доски на любой верфи мира. Они были… неправильными. Как будто кто-то взял фотографию палубы и отразил её по горизонтали.