Наши проводники:

Чагат — алтаец лет сорока, лицо в глубоких морщинах, говорит мало, но знает каждую тропу.

Степан — русский охотник, бывший золотоискатель, крепкий, как дуб, с повадками медведя.

Марья — его жена, единственная женщина в отряде, кроме Воронцовой, молчаливая, но, как я заметил, глаза зоркие.

К восьми утра тронулись в путь. Первые вёрсты шли по долине реки Кокса, неспешно, привыкая к седлам. Гвоздев то и дело останавливался, проверяя свои приборы.

— Странно, — пробормотал он, — компас ведёт себя неадекватно.

К полудню вышли к подножию хребта. Здесь природа резко переменилась. Стройные сосны сменились корявыми кедрами, воздух стал разреженным. Вяземский указал на скалистый выступ впереди:

— По моим расчётам, именно за этим перевалом начинается неисследованная зона.

После обеда (холодная баранина с лепёшками), и начался подъём. Лошади фыркали, упирались. Воронцова шла пешком, делая зарисовки необычных цветов. Я заметил несколько экземпляров с неестественно крупными венчиками.

К вечеру разбили первый лагерь на небольшой поляне. Пока Степан и Бугров ставили палатки, я собрал образцы мхов. Их структура показалась мне аномально плотной.

— Профессор, — осторожно спросил я Вяземского, — вы уверены, что предыдущие экспедиции действительно не бывали в этих местах?

Он улыбнулся своей странной улыбкой:

— Бывали. Но не возвращались.

Что это значило, я понятия не имел. Странные слова, от которых у меня мороз по коже прошёл.

Ночью проснулся от странного звука, будто кто-то свистел в темноте. Выглянул из палатки: Чагат сидел у потухающего костра, неподвижный, уставившись в сторону перевала.

— Что там? — спросил я.

Алтаец не повернул головы.

— Старые сны гор. Лучше не слушать.

Записываю это при свете керосиновой лампы. Гвоздев за стенкой палатки ворочается, что-то бормочет во сне. Завтра, перевал и неизвестность.

Научные наблюдения первого дня:

Аномальное поведение компаса, (отклонение 15-20 градусов)

Необычно крупные экземпляры rhodiola rosea

Отсутствие птиц в верхней части долины

Странные звуковые аномалии в ночное время

6 августа 1897 года, восточные склоны хребта Безмолвия

Утро встретило нас ледяным ветром. Проснулся раньше всех, ещё затемно. Костер едва тлел, а Чагат уже сидел неподвижно, укутавшись в овечью шкуру. Его тёмные глаза следили за перевалом.

— Ночью опять были голоса? — спросил я.

Алтаец лишь мотнул головой в сторону гор.

— Камни разговаривают. На языке, который забыли люди.

Странно. Всё это слишком странно.

Подъём начали на рассвете. Тропа круто уходила вверх, петляя между скальных выступов. Лошади нервничали, однажды, одна из них, чуть не сбросила Гвоздева в ущелье.

В десять утра достигли перевала. Перед нами открылась долина, какой я никогда не видел, замкнутая со всех сторон скалами, будто гигантская чаша. Дно её покрывала неестественно ровная зелёная равнина, посреди которой виднелось…

— Озеро? — предположила Воронцова.

— Слишком правильной формы,— пробормотал Гвоздев, доставая теодолит системы Браунера.

Спуск занял три часа. С каждым шагом воздух становился гуще, насыщенный каким-то металлическим привкусом. Вяземский шёл впереди, не скрывая возбуждения.

На равнине обнаружили первые аномалии:

Полное отсутствие насекомых

Камни с правильными геометрическими углублениями. (Естественная эрозия или обработка?)

Растения с фиолетовым пигментом вместо хлорофилла

Воронцова села рисовать, её руки дрожали. Бугров неотрывно смотрел на озеро, крестясь.

— Вода-то… Она не шелохнётся.

После полудня Гвоздев установил приборы у кромки воды. Его голос дрогнул:

— Это не вода. Удельный вес другой. И…

Он провёл рукой над поверхностью.

— нет отражения.

Я подошёл ближе. В идеально гладкой поверхности действительно не отражалось ни неба, ни наших лиц. Только тёмная глубина, уходящая вниз. Долго потом обсуждали, но не пришли к выводам.

Вечером разбили лагерь в двухстах шагах от озера. Вяземский запретил подходить к нему ночью. За ужином (копчёная оленина, уже казавшаяся неестественно пресной). Разговор не клеился.

— Завтра возьмём пробы,— сказал профессор, но в его глазах читалось нечто странное.

Ночью проснулся от крика. Выскочил из палатки. Воронцова стояла у края лагеря, дрожа всем телом.

— Они в воде… — шептала она. — Смотрят на нас…

Чагат молча натянул тетиву лука. На озере не было ни ряби, ни всплеска.

Но отпечатки босых ног вели от воды прямо к нашему лагерю.

Зафиксированные аномалии:

Температурная инверсия (у озера на 5° холоднее)

Отсутствие эха при крике

Магнитные колебания с периодом ровно 17 минут

Часы экспедиции отстают на 12 минут

7 августа 1897 года, берега Чёрного Озера

Рассвет не принёс облегчения. Всю ночь мы дежурили по очереди, даже Бугров, обычно столь невозмутимый, не выпускал из рук ружьё. Следы у палатки Воронцовой к утру исчезли, будто их стёрла невидимая рука.

Утренние измерения Гвоздева подтвердили худшие опасения.

Глубина озера не определяется (. Грузик уходит вниз бесконечно)

Температура жидкости +4°c (, не меняется с глубиной)

Электрометр фиксирует слабый ток в воде

Вяземский, несмотря на тревожные данные, решил взять пробы. Мы с Гвоздевом опустили стерильные флаконы на шнуре. Когда вытащили, стекло было покрыто изнутри маслянистой плёнкой.

В полдень произошло первое исчезновение. Марья пошла к ручью за водой, и не вернулась. Степан обыскал все окрестности. Лицо его стало серым.

— Следы обрываются у камня. Будто… Будто её подняли в воздух.

Чагат отказался искать. Он сидел, раскачиваясь и бормоча, то ли заклинания, то ли молитвы на своём языке.

После обеда Воронцова показала мне свои новые рисунки, кошмарные образы, возникшие у неё после ночного видения:

Искажённые человеческие фигуры, парящие над озером

Каменные круги с непонятными символами

Что-то огромное, напоминающее одновременно дерево и щупальце

— Они зовут, — прошептала она. — Особенно профессора.

К вечеру Вяземский собрал нас у костра. Его глаза горели неестественным блеском:

— Завтра я спущусь к озеру. Должен взять пробы с глубины.

Гвоздев резко встал:

— Это безумие! Мы должны немедленно…

— Вы свободны, Пётр Степанович, — холодно перебил профессор. — Но я иду.

Ночная вахта. Пишу при свете коптилки. Чагат исчез час назад. Просто вышел в темноту и не вернулся. Поиски отложили до утра. Степан спит, сжимая топор. Воронцова бредит в палатке.

Сквозь шум ветра слышится… Нет, не шепот. Скорее, звук, напоминающий скрип дерева о камень, как бы это странно не звучало.

Завтра профессор осуществит свой замысел. Боюсь, мы все уже понимаем, чем это закончится.

Научные данные дня:

Пробы воды испарились за 3 часа (при +18°c!)

Фотопластинки agfa, направленные на озеро, проявились с тёмными пятнами

Барометр показывает постоянное давление, хотя мы в горах

Все часы в лагере остановились ровно в 11:47 вечера

8 августа 1897 года, берега Чёрного Озера

Ночь не кончалась. Когда часы остановились вчера вечером, я думал, что сломался механизм. Но сейчас, глядя на застывшее солнце у горизонта, понимаю, время здесь действительно течёт иначе. Мои карманные часы показывают также застывшее время. Уже… Сколько? Три часа? Четыре?

Профессор Вяземский не спал всю ночь. Видел, как он сидел у воды, что-то бормоча и перелистывая свою потрёпанную «Тайную Доктрину». Когда я подошёл, он повернулся ко мне. Глаза красные, веки дёргаются.

— Они показали мне врата, Володя, — прошептал он. — Там, под поверхностью.

Его пальцы судорожно сжимали странный камень, чёрный, с прожилками, которого раньше у него не было.

— Кто, они?

— Они.

Воронцова совсем больна. Лежит в палатке, то бредит, то кричит, что «оно смотрит через её глаза». Её последний рисунок… Боже, лучше бы я не видел. Там изображены мы все, с пустыми глазницами, стоящие у ямы, из которой растёт нечто.

Гвоздев пытался починить приборы, но теперь просто сидит, уставившись в озеро. Его магнитометр разбит. Ударил об камень в каком-то припадке.

— Ты слышишь? — спросил он меня утром. — Они поют.

Я не слышал никакого пения. Только этот проклятый скрип, который не прекращается ни на минуту.

Степан сегодня застрелил свою лошадь. Говорит, она «смотрела на него человеческими глазами». А теперь он роет могилу для Марьи, хотя тела нет.

Аномалии усиливаются:

Тени двигаются не в ту сторону

Вода из фляг исчезает

Наши отражения в лужах иногда… Задерживаются на секунду

Раны не кровоточат (. Порезал палец, ни капли)

Полдень, которого не было. Солнце не движется. Остановилось прямо над озером. Вяземский начал готовиться к своему «спуску». Привязал верёвку к валуну, надел кожаные перчатки.

— Вы с ума сошли! — крикнул я. — Это самоубийство!

Он повернулся ко мне, и на мгновение мне показалось, что его черты… Плывут.

— Ты ещё не понял? Здесь нет смерти. Здесь только переход.

Бугров внезапно схватил ружьё и выстрелил в озеро. Вода даже не дрогнула.

— Там что-то есть! — завопил он. — Вижу лицо!

Сейчас сижу в палатке, дрожащими руками записываю это. Вяземский ушёл к озеру с верёвкой и своим чёрным камнем. Гвоздев поплёлся за ним, но я видел, как он плачет.

Степан стоит на коленях перед пустой могилой и что-то поёт.

А Воронцова… Боже… Воронцова сейчас встала и пошла к воде. Без сознания. С открытыми глазами, в которых нет зрачков.

Я должен остановить её. (Если смогу.)

p. S. Тени на палатке двигаются сами по себе.

9 августа 1897 года (?) Лагерь у Чёрного Озера

Я не знаю, какой сейчас день.

Часы безмолвствуют. Солнце застыло в зените уже… Сколько? Сутки? Двое? Тело моё измучено, но сна нет. Только короткие провалы в забытьё, где меня преследуют кошмары о бездонной глубине.

Вяземский ушёл в озеро вчера, (если это было вчера). Привязал верёвку к валуну и шагнул в зеркальную поверхность. Она приняла его, как мягкая глина. Гвоздев, стоявший рядом, кричал что-то о «нарушении барьеров». Последнее, что я видел, как профессор скрылся под плёнкой воды, а верёвка… Она продолжала медленно разматываться ещё час. А потом просто оборвалась.

Воронцову мы нашли у кромки воды на рассвете, (если это был рассвет). Она сидела, обхватив колени, и непрерывно вырезала ножом на собственной коже странные символы. Когда я попытался увести её, она закричала на языке, которого я не знал. Он смешивался с русским.

— Они проснулись! Они идут по следам!

Её глаза… Боже, её глаза отражали не меня, а что-то другое.

Гвоздев помешался на измерениях. Его последняя запись в журнале, которую я смог прочитать:

«11:47 утра. Временной градиент достиг критического значения. Они используют нас как дверной молоток. Мы стучимся в их мир, а они…»

Дальше шли сплошные формулы, переходящие в детские каракули.

Степан исчез сегодня, (если это сегодня). Оставил только свой топор, воткнутый в землю, и одежду после себя, будто он просто испарился.

Бугров стреляет в каждую тень. Его ружьё давно пусто, но он продолжает нажимать на курок. Иногда смеётся. Иногда плачет.

Я один сохраняю подобие рассудка. Возможно, мой скептицизм стал защитой. Или… Или Оно просто не считает меня интересным. Не знаю.

Новые аномалии:

Фотопластинки проявляют изображения, которых не было при съёмке

Пища не утоляет голод. (Едим, но желудки пусты)

Наши тени иногда остаются на месте, когда мы уходим

Вода из озера, теперь каким-то образом в наших флягах. Её нельзя вылить

Я видел, как Вяземский вернулся. Он вышел из озера на рассвете, (если это был рассвет). Его одежда была сухой. В руках он держал тот чёрный камень. Теперь он светился изнутри.

— Они приняли меня, — сказал профессор. — Теперь очередь остальных.

Гвоздев первым пошёл к нему.

Я бегу. Один. Без припасов. По следам, которых не оставлял.

Если найдёте этот дневник, не ищите нас.

Мы уже не там, где были.

Дату установить невозможно

Кошмар стал реальностью. Бугров погиб первым.

Ночью он закричал, что «оно пролезло в палатку». Когда я выбежал, он уже стрелял в пустоту. Лицо искажено животным ужасом. Потом вдруг замер, будто что-то схватило его за горло… Его тело я нашёл утром, скрюченное. Кости переломаны каким-то неестественным образом, словно его сдавила невидимая рука. Но самое страшное, его лицо. Оно… Было счастливым.

Воронцова исчезла сегодня на рассвете.

Её последний рисунок лежал у кромки воды. Чёрная бездна, из которой тянутся тысячи рук, а среди них наши лица. Я видел, как она вошла в озеро. Вода не сопротивлялась. Просто приняла её, как родную. Через час её платок всплыл у берега. Он был покрыт странной слизью, пахнущей медью и гнилыми водорослями.

Вяземского я обнаружил у камня.

Он сидел, обхватив свои колени, с тем самым чёрным камнем в руках. Когда я подошёл ближе, понял, что профессор мёртв. Но его глаза… Они были открыты и полны того же сияния, что и камень. А рот… Боже, его рот растянут в неестественной улыбке. Слишком широкой для человеческого лица.

Когда я попытался оттащить тело, кожа на его руке слезла, как перчатка. Под ней, не мышцы и кости, а нечто… волокнистое, будто сплетённое из водорослей.

Гвоздев последний.

Он сидит сейчас у потухшего костра и бормочет уравнения. Его приборы разбиты, но он продолжает «снимать показания» с воображаемых устройств.

— Временная петля, — шепчет он. — Мы в ней. Они экспериментируют. Наш лагерь больше не подчиняется законам пространства.

Сегодня утром я вышел из палатки и увидел, как наш лагерь растянулся на сотню шагов, хотя вчера был компактным. Палатка Бугрова исчезла, хотя его тело всё ещё здесь. А тропа, по которой мы пришли… она теперь ведёт к озеру.