Чёрное озеро.
13 июля 1897 года, Санкт-Петербург
Сегодня окончательно утвердили состав экспедиции. Вчера вечером получил письмо от профессора Ардалиона Фёдоровича Вяземского с приглашением на последнее собрание перед отъездом.
Собрались у него в доме на Васильевском острове, в просторной библиотеке, заставленной научными трудами и географическими картами.
Профессор Вяземский сидел в кресле, окруженный развернутыми картами Сибири, и, попыхивая трубкой, говорил о необходимости комплексного изучения малоисследованного горного района на Алтае. Официальная цель экспедиции, ботанические, геологические и геомагнитные исследования в труднодоступном районе, где еще не ступала нога ученого.
— Этот хребет практически не отмечен на картах, — пояснил профессор. — Местные племена обходят его стороной, что только подогревает мой научный интерес.
Я внимательно изучал предоставленные материалы. Действительно, в указанном районе есть белые пятна, требующие изучения. Однако в глазах Вяземского читалось нечто большее, чем просто научный интерес.
Познакомился с остальными участниками.
Гвоздев Пётр Степанович— физик, специалист по магнитным аномалиям. Человек трезвого ума, весь вечер проверял свои приборы, изредка вставляя замечания о возможных аномалиях в горных районах.
Воронцова Елизавета Андреевна— художница и этнограф. Говорила мало, но с увлечением показывала свои зарисовки растительных орнаментов, встречающихся в алтайских узорах.
Бугров Семён Кузьмич— бывший унтер-офицер, отвечающий за снаряжение и безопасность. Человек немногословный, но явно опытный в дальних переходах.
Гвоздев демонстрировал свои приборы: магнитометры, барометры, аппараты для измерения атмосферного электричества. Все аккуратно упаковано в прочные ящики.
Я проверил свои ботанические принадлежности: прессы для растений, гербарные папки, наборы для сбора образцов. Вяземский настоял на взятии дополнительных топографических инструментов.
Петербург в эти дни душный. Кажется странным, что уже через несколько недель мы окажемся в совершенно ином мире, среди диких гор и неизученных долин.
Завтра, последние приготовления, послезавтра, поезд в Москву, а оттуда...
Снаряжение экспедиции:
Научные инструменты:
Ботанические прессы и гербарные принадлежности
Геологические молотки и компасы
Магнитометры и барометры
Фотоаппарат с запасом пластин
Оружие и защита:
Два охотничьих ружья
Револьверы «Смит-Вессон» (3 шт.
Топоры и ножи
Быт:
Палатки и войлочные подстилки.
Осветительные приборы
Кухонные принадлежности и запас провизии
Личные вещи:
Записные книжки и чернильные принадлежности
Художественные материалы для Воронцовой
Медицинская аптечка
Прочее:
Топографические карты
Вьючные сумки для перевозки оборудования
Пока всё. Завтра, последний день в цивилизации.
14 июля 1897 года, Санкт-Петербург
Последний день в столице перед долгим путем. Проснулся рано, спал беспокойно, мысли всё время возвращались к предстоящей экспедиции. Решил провести этот день в прогулках по городу, прощаясь с его строгой красотой.
Утро начал с чашки кофе в кондитерской Вольфа на Невском. За соседним столиком сидел молодой офицер, оживлённо обсуждавший последние новости о подготовке к Русской антарктической экспедиции. Интересно, вернусь ли я раньше, чем отплывут их корабли?
Купил у газетчика свежий номер «Нового времени». В сводке происшествий, обычные городские новости: пожар на Выборгской стороне, скандал в Городской думе по поводу нового водопровода. Но больше всего заинтересовала небольшая заметка на последней странице: в Ботаническом саду расцвел редкий вид орхидеи, привезённый из Южной Америки. Жаль, не успею посмотреть. Сегодня сад закрыт для посетителей.
По набережной Фонтанки дошёл до Летнего сада. Сидел на любимой скамейке у Карпиева пруда, наблюдал, как гуляют пары, дети катают обручи. В голове невольно возникали картины предстоящего путешествия. Глухая тайга, горные хребты, где не ступала нога учёного. Странное чувство, будто я уже мысленно там, хотя физически ещё здесь, среди привычной городской суеты.
На Дворцовой площади столкнулся с Иваном Петровичем Павловым. Знаменитый физиолог шёл, погружённый в свои мысли, и не заметил моего поклона. Жаль, не удалось поговорить. Интересно, что бы он сказал о нашей затее? Ведь его эксперименты доказывают, как сильно окружающая среда влияет на организм. А что будет с нами в тех диких местах?
Обедал в «Дононе» на Малой Морской. Заказал уху по-фински и телячьи котлеты. В последний раз побаловать себя столичной кухней. За соседним столиком сидела компания художников из Академии художеств. Один, с пышными усами, горячо доказывал, что истинное искусство рождается только на природе, вдали от цивилизации. Елизавета Андреевна, думаю, согласилась бы с ним.
Вечером зашёл в магазин Дейбнера на Большой Конюшенной, приобрёл дополнительную записную книжку в кожаном переплёте, специально для полевых заметок. Продавец, узнав о моей поездке, скептически покачал головой:
— Ну и зачем вам, барин, в эту глухомань?
Возвращаясь домой по Миллионной, встретил однокурсника по университету. Теперь он служит в Министерстве финансов. Услышав о моих планах, только усмехнулся:
— И когда ты, Соколов, наконец остепенишься?
Лёг спать рано. Завтра, ранний подъём и поезд на Москву. Странное чувство, будто эти последние часы в Петербурге я проживаю сразу в двух измерениях, здесь и там, куда ещё не прибыл.
Последняя запись в городе. Следующая, уже в пути.
15 июля 1897 года, Санкт-Петербург — Москва
Утро началось с суматошных сборов. Извозчик подкатил к моему дому ровно в шесть. Багровое солнце только поднималось над крышами, окрашивая фасады в тревожные тона.
На Николаевском вокзале царило привычное оживление. Носильщики в синих блузах сновали между экипажами, перегружая чемоданы. На перроне уже собралась наша группа. Профессор Вяземский в дорожном костюме цвета хаки проверял списки, Гвоздев нервно теребил карманные часы.
Елизавета Андреевна выглядела особенно оживлённой. В руках она сжимала новый этюдник, подаренный, как я позже узнал, коллегами по Академии художеств. Бугров тем временем грузил в багажный вагон ящики с оборудованием, переругиваясь с железнодорожными служащими.
Поезд Московско-Петербургской железной дороги оказался комфортабельным. Мы заняли целое купе второго класса. Интерьер отделан красным деревом, медные ручки блестят, как новенькие. Вяземский сразу же разложил на откидном столике карты и начал что-то помечать карандашом.
Когда состав тронулся, я прильнул к окну. Петербург уплывал назад. Сначала знакомые фасады, потом промзоны за Обводным каналом, и наконец открылись бескрайние болотистые равнины.
В пути Гвоздев достал свои приборы и начал демонстрировать их работу, чем привлёк внимание случайного попутчика, пожилого инженера, ехавшего в Тверь. Тот оказался знатоком геологии и рассказал любопытные подробности о почвах вдоль железной дороги.
В буфетном вагоне подали вполне сносный обед, куриный бульон с пирожками, телятину с картофельным пюре. За чаем Вяземский завёл разговор о предстоящем маршруте:
— От Москвы поездом до Нижнего, затем пароходом по Волге и Каме до Перми…
Елизавета Андреевна достала блокнот и принялась делать зарисовки попутчиков. Особенно удачно получился дремавший напротив купец с окладистой бородой.
К вечеру показалась Тверь. На станции вышли размять ноги. Платформа была заполнена торговцами с пирогами и квасом. Купил свежий номер «Тверского вестника». Местные новости показались удивительно мирными после столичной суеты.
В газете сообщалось:
В Тверской губернии успешно завершена уборка хлебов, урожай превзошёл прошлогодний на 15%. Губернатор отметил особо отличившихся помещиков.
В городе открылась новая библиотека при Дворянском собрании, пополненная книгами по сельскому хозяйству и естественным наукам.
Завершено строительство каменной набережной вдоль реки Тверцы, долгожданный проект городских властей.
В Тверской духовной семинарии произошла любопытная история. Во время ремонта обнаружили древние иконы, спрятанные ещё во времена церковных реформ.
Предприниматель Попов из Ржева запатентовал усовершенствованный ткацкий станок для производства льняных тканей.
В уездном городе Вышний Волочёк, открылось ремесленное училище для крестьянских детей.
Особый интерес вызвала заметка о том, что местный краевед Сабанеев Николай Петрович обнаружил древнее городище времен Ивана Грозного, где предположительно находилась застава опричников.
Когда поезд тронулся дальше, долго стоял у окна. Леса и поля мелькали за стеклом, изредка прерываясь деревеньками с покосившимися избами. Мысли путались — между научным азартом и лёгкой тревогой перед неизвестностью.
Сейчас, при тусклом свете вагонного фонаря, дописываю эти строки. Завтра — Москва, а там… Там начнётся настоящее путешествие.
16 июля 1897 года, Москва
Раннее утро застало наш поезд на подъезде к Москве. Сквозь сон услышал первые гудки, протяжные, с хрипотцой. Выглянул в окно, серое небо, фабричные трубы, утренний туман над Яузой. Совсем иной воздух, густой, пахнущий дымом и известкой.
Николаевский вокзал встретил нас суматохой. Носильщики в потрёпанных армяках наперебой предлагали услуги. Бугров, хмурый от раннего подъёма, грубо отбрил одного особенно навязчивого:
— Сам справлюсь, браток!
Багаж пришлось перегружать на телеги. Часть оборудования отправили сразу на пристань, к пароходу. Вяземский нервничал, сверяясь с часами:
— До отплытия шесть часов. Успеем осмотреть город.
По московским улицам шли пешком. После чопорного Петербурга Москва показалась шумной, пёстрой, почти восточной. Торговцы на Тверской выкрикивали цены, извозчики ругались на своих тощих кляч. У Иверской часовни столкнулись с процессией. Несли чудотворную икону. Народ падал на колени прямо в пыль.
После завтракали в «Славянском базаре». Профессор заказал расстегаи и солянку, Гвоздев, что-то вегетарианское. Елизавета Андреевна, уставшая от дороги, лишь пила чай с лимоном, разглядывая через окно купола храма Христа Спасителя.
— Вам не кажется, — неожиданно сказала она, — что этот город помнит то, о чём мы давно забыли?
Ей никто не ответил.
На пристань прибыли за два часа до отплытия. Наш пароход «Пермь», неуклюжий, с облупленной краской, но, как уверял капитан, «прочный, как сибирский лес». Грузчики в потных рубахах таскали тюки с товарами, на верхней палубе толпились пассажиры третьего класса, крестьяне, мелкие торговцы, несколько ссыльных с жёнами.
Вечером, когда «Пермь» отошла от пристани, я стоял у борта. Москва медленно уплывала назад. Сначала Кремль с его зубцами, потом хаос Замоскворечья, наконец, пустынные берега.
Река широкая, спокойная. В каюте второго класса тесно, но чисто. Гвоздев уже разложил на тумбочке свои приборы, Вяземский что-то пишет в дневнике. Завтра, Нижний Новгород. А там… Там начнётся настоящая Россия, о которой мы так мало знаем.
3 августа 1897 года, село Усть-Кокса (Бийский уезд, Томская губерния)
Двадцать дней пути отделяют нас от Петербурга. После Москвы — Нижний Новгород, затем бесконечные волжские просторы до Казани, пересадка на поезд до Екатеринбурга. Оттуда тряские телеги по уральским трактам до Барнаула, а после, на перекладных лошадях через Семинский перевал, вверх по Катуни, сюда, в эту глухую алтайскую деревню.
Усть-Кокса, последний оплот цивилизации перед горами. Деревня раскинулась у слияния двух рек. Домишки покосившиеся, но крепкие. Местные, русские староверы да инородцы-татары, смотрят на нас с опаской. Вяземский сразу отправился к старосте договариваться о проводниках.
В избе, где нас поселили, пахнет дымом и кислым тестом. Хозяйка, женщина лет пятидесяти с лицом, как сморчок, поставила на стол чугунок с ухой. Гвоздев, к моему удивлению, ел с аппетитом. Обычно он брезгливо ковыряется в деревенской еде.
— Завтра ищем проводников,— объявил Вяземский, разворачивая карту. — По словам старосты, до хребта пять дней пути на лошадях.
Вечером вышел на улицу. Алтайский ветер, чистый и резкий, обжигал лицо. Вдали, на фоне багряного заката, уже виднелись первые зубцы гор, те самые, что на картах обозначены как «Хребет Безмолвия».
К избе подошёл старик-алтаец, сосед. Долго молча смотрел на горы, потом сказал неожиданно чисто по-русски:
— Не ходите туда, господа учёные. Там нехорошо.
— Что именно нехорошо? — спросил я.
Старик покачал головой:
— Земля там живая. И спит. А кто разбудит — тому не поздоровится.
Ночью долго не мог уснуть. Мысли путались, между научным азартом и странным беспокойством. Вяземский в соседней комнате что-то писал, его перо скрипело по бумаге. За стеной Бугров храпел, как паровоз.
Завтра последние приготовления. Послезавтра в горы.
Список закупленного в Усть-Коксе:
5 верховых лошадей
2 вьючные лошади
Запас сухарей и копчёного мяса (на 3 недели)
Шкуры для ночлега
Дополнительные топоры и верёвки
Аптечка:
— Йод
— Хинин
— Настойка опия
— Карболовая кислота
— Бинты марлевые
местных проводника:
двое русских охотников, двое инородцев-алтайцев)
5 августа 1897 года, предгорья
Первый день настоящей экспедиции начался с беспорядка. Ещё до рассвета Бугров поднял всех криком, один из алтайских проводников исчез, прихватив с собой двух лошадей. Оставшиеся трое выглядели встревоженными, но не удивлёнными.
— Карагуж ушёл, — мрачно пояснил старший из них, алтаец по имени Чагат. — Он вчера слышал голоса в ветре.
Вяземский фыркнул, но я заметил, как его пальцы нервно постукивают по корешку «Тайной Доктрины», торчащему из кармана.