— Марек, что происходит? Почему сирена?

— Анджей, — произнёс Ковальчик, и его голос прозвучал так, что Новак остановился посреди шага. – Американцы нанесли удар по России.

— Что?

— Русские ответили. Ядерным. По всей Европе. По нам тоже. Ракеты в воздухе. Нам приказано поднять всё, что есть, и рассредоточить.

— Что? — стоял Новак, раскрыв рот, и его большие оттопыренные уши в свете ламп казались прозрачными. — Марек, ты…

— Я не шучу. Чёртов штаб НАТО подтвердил. Баллистические, межконтинентальные. Подлётное время…

Он не закончил фразу. Он не знал подлётного времени. Ему не сказали. Или сказали, но он не расслышал.

Новак выругался по-польски на американцев, которые лезут с конфликтами в различные страны, длинно и витиевато, а потом развернулся и побежал обратно по коридору, крича на ходу, и его голос разносился эхом по пустому зданию. Через минуту снаружи послышался рёв автомобильного двигателя. Микроавтобус экстренного подъёма понёсся к казармам.

Ковальчик сидел и смотрел на экран радара. Экран был чист. Конечно, чист. Баллистическая ракета не видна на обзорном радаре аэродромного диспетчера. Она летит выше, быстрее, в другом измерении, в том измерении, где обычные человеческие радары, стаканчики с кофе и привычки барабанить по столу не имеют никакого значения.

Он подумал о жене. Беата сейчас дома, в Лодзи, в восьмидесяти километрах отсюда. Спит. Она всегда спит на левом боку, подложив подушку под колено, потому что у неё болит спина после аварии три года назад. Он подумал, что надо позвонить. Схватил мобильный. Руки тряслись, и он дважды промахнулся мимо кнопки вызова. Гудки. Один, два, три. Четыре. Пять. Автоответчик. Голос Беаты, приятный и смешной, записанный в каком-то хорошем настроении: «Привет, это Беата, я не могу ответить, оставьте сообщение после…»

— Беата! — прокричал Ковальчик. — Беата, послушай. Я люблю тебя. Бери Касю, бери документы, садись в машину и езжай. Куда угодно. На юг. В горы. К маме. Просто уезжай. Пожалуйста. Пожалуйста, Беата.

Он не знал, услышит ли она это сообщение. Он не знал, есть ли смысл ехать куда-то. Он не знал вообще ничего, кроме того, что сирена выла, и за окном по рулёжным дорожкам бежали люди в лётных комбинезонах, и фары автомобилей метались по бетону, как испуганные животные.

***

В трёх километрах от ограждения базы, в деревне Буды Грабске, Зофья Маевская проснулась от воя сирены. Она не сразу поняла, что это за звук. Решила, что это скорая помощь на шоссе или пожарная. Сирены с базы доносились иногда, на учениях, но ночью они никогда не звучали. Она села в кровати и прислушалась. Звук не прекращался. Он тянулся и тянулся, монотонный, навязчивый, и Зофья почувствовала, как по спине ползёт неприятный холодок.

Ей было пятьдесят три года. Она работала почтальоном и жила одна, после того как муж умер четыре года назад от инсульта. Дом был маленький, кирпичный, с палисадником, в котором она выращивала георгины и астры. Сейчас, в октябре, астры доцветали, бурые и печальные, и Зофья собиралась в выходные их обрезать.

Она встала, накинула халат и подошла к окну. В окне была видна дорога, тёмная, пустая, и за ней поле, а за полем огни базы, тусклые, рассеянные. Огни мигали. Обычно они горели ровно, а сейчас мигали, и это выглядело неправильно, тревожно, как подмигивание незнакомца в тёмном переулке.

Зофья спустилась в кухню, зажгла свет, поставила чайник. Привычные действия успокаивали. Чайник зашумел, и она стояла у плиты, обхватив себя руками, и слушала сирену, которая всё не умолкала.

Потом она увидела свет. Не со стороны базы, а с другой стороны, с востока, оттуда, где начинались луга и далёкий лес. Свет был странный, неземной. Он возник на горизонте, как будто кто-то включил гигантскую лампу за краем земли, и этот свет был белым, ослепительно белым, таким белым, что Зофья зажмурилась и отшатнулась от окна. Сквозь закрытые веки свет всё равно проникал, и она подумала, что это солнце, что наступило утро, но ведь не могло наступить утро так внезапно, так ярко, так неправильно.

Она не успела подумать больше ничего. Это был «Ярс», один из тех, что были запущены из Тейковской ракетной дивизии двадцатью пятью минутами раньше. Разделяющаяся головная часть с четырьмя боевыми блоками индивидуального наведения прошла над Белоруссией, над Польшей, и один из блоков, мощностью триста килотонн, достиг авиабазы Ласк с отклонением в сто двадцать метров от расчётной точки. Для трёхсот килотонн сто двадцать метров не имели значения.

Вспышка длилась долю секунды. Температура в эпицентре достигла нескольких миллионов градусов. Укреплённые капониры, бетонные укрытия, рулёжные дорожки, диспетчерская, казармы, всё это перестало существовать в первые полсекунды.

Капитан Марек Ковальчик, всё ещё сидевший со стаканчиком кофе перед пустым экраном радара, не успел осознать. Поручик Анджей Новак, бежавший по бетону к капониру с криком «заводите, заводите», не добежал. Два F-35A, стоявшие в готовности номер два, испарились вместе с укрытиями, вместе с подвешенными ракетами, вместе с топливом в баках.

Ударная волна достигла Будов Грабских через девять секунд. Деревня была невелика. Тридцать два дома, сто семь жителей по последней переписи. Кирпичный дом Зофьи Маевской, с палисадником и доцветающими астрами, сложился внутрь, как картонная коробка, на которую наступили ногой. Чайник на плите так и не закипел.

***

В шестидесяти километрах к северо-востоку, у деревни Редзиково, база противоракетной обороны «Эгида Эшор» стояла в темноте, похожая на инопланетное сооружение. Бетонная надстройка радара AN/SPY-1, массивная, угловатая, возвышалась над плоской равниной, как храм неизвестной религии. Вокруг неё располагались пусковые шахты системы «Иджис», двадцать четыре ячейки Mk 41, в каждой из которых покоилась противоракета SM-3 Block IIA, предназначенная для перехвата баллистических целей за пределами атмосферы.

Командир базы, коммандер ВМС США Дэвид Рэндалл, стоял в боевом информационном центре и смотрел на экраны, которые показывали ему конец света в реальном времени. Рэндалл был невысоким лысеющим мужчиной сорока шести лет, уроженцем Мэриленда, с двадцатитрёхлетним стажем службы на флоте и на береговых объектах. Он видел много экранов за эти двадцать три года. Но никогда, ни разу, экраны не показывали ему то, что он наблюдал сейчас.

Десятки меток. Баллистические цели, идущие по высоким траекториям из глубины России, веером, с разных направлений, с разных стартовых позиций. Система «Иджис» отслеживала их автоматически. Радар SPY-1 захватывал и вёл, компьютеры рассчитывали перехват, и на экранах мерцали рекомендации, цель за целью, приоритет за приоритетом. Но целей было слишком много. Противоракет в шахтах двадцать четыре, а целей на экране уже больше пятидесяти, и число росло.

«Чёртов Кларк Джонс», — подумалось ему.

— Сэр, мы не можем перехватить всё, — произнёс лейтенант Кэтрин Чэнь, оператор системы вооружений, сидевшая за консолью справа.

Её голос был ровным, но Рэндалл заметил, как её пальцы, лежавшие на клавиатуре, подрагивают мелкой непрерывной дрожью.

— Система выделяет приоритетные цели, но боекомплекта недостаточно. Рекомендация, отрабатывать по ближайшим угрозам.

— Выполняйте, — произнёс Рэндалл.

— Пуск первой. Перехват цели два-семь-ноль. — Чэнь нажала клавишу, и где-то снаружи, за стенами бункера, из шахты вырвалась противоракета SM-3, белая стрела на столбе огня, и ушла вверх, в чёрное небо, навстречу тому, что летело оттуда вниз.

— Пуск второй. Цель два-семь-три.

— Пуск третьей. Цель два-восемь-один.

Рэндалл смотрел на экраны. Три SM-3 карабкались в стратосферу, набирая скорость, нацеливаясь на боевые блоки, которые падали навстречу со скоростью в несколько километров в секунду. Одна из противоракет зафиксировала перехват. Зелёная метка на экране мигнула и погасла. Цель поражена. Вторая прошла мимо. Красный индикатор промаха. Третья ещё летела.

Всего этого было недостаточно. Рэндалл знал. Двадцать четыре SM-3 против полномасштабного ядерного удара, это не щит, это зонтик в ураган. Система «Эгида Эшор» строилась для перехвата одиночных ракет или малых групп, для так называемых «ракет-изгоев», от Ирана или Северной Кореи. Против массированного удара стратегических ядерных сил она была бессильна. Все это знали. Все делали вид, что не знают.

— Сэр, — раздался голос Чэнь, чуть выше обычного. — Фиксирую отдельную группу целей. Прямой курс на нашу позицию. Четыре блока. Подлётное время ориентировочно… три минуты.

Рэндалл посмотрел на экран. Четыре красных треугольника, идущих плотной группой, направленных точно сюда, в эту точку на карте, в этот бетонный бункер, в эту комнату, в которой он стоял.

— Сколько ракет осталось в шахтах? — спросил он.

— Девятнадцать, сэр.

— Перехват. Всё, что можем.

Чэнь работала быстро. Противоракеты уходили из шахт с интервалом в несколько секунд, одна за другой, белые иглы, протыкающие темноту. На экране метки SM-3 карабкались вверх, навстречу красным треугольникам. Одна перехватила. Вторая, промах. Третья, перехватила. Оставались два боевых блока, и оставались считаные секунды.

Рэндалл повернулся к Чэнь. Она смотрела на него. Ей было двадцать восемь лет. Девушка выросла в Сан-Франциско, закончила Аннаполис с отличием и мечтала о переводе на эсминец. На её консоли мигал красный индикатор, и в его свете её лицо казалось неподвижным, застывшим, как фотография.

— Лейтенант, — произнёс Рэндалл. — Мне было честью служить с вами.

— Взаимно, сэр, — ответила Чэнь.

Два боевых блока, по сто пятьдесят килотонн каждый, достигли базы Редзиково с интервалом в полторы секунды. Первый ударил в северо-западный сектор, накрыв радарную надстройку и боевой информационный центр. Второй лёг южнее, на пусковые шахты, большинство из которых уже пустовали.

***

Пан Тадеуш Вишневский, фермер, чьё хозяйство стояло в четырёх километрах от ограждения базы Редзиково, проснулся от того, что замычали коровы. Все разом, жалобно и протяжно, так, как они мычат перед грозой, но грозы в октябре не бывает, и Вишневский подумал, что, может, забрался кто-то, лиса или бродячая собака. Он сел на кровати и нашарил ногами тапки. Рядом спала жена Ядвига, повернувшись к нему спиной, и одеяло сползло с её плеча. Он машинально натянул одеяло обратно, как делал каждую ночь, потому что Ядвига всегда раскрывалась во сне.

Он встал, подошёл к окну, отодвинул штору. За окном стояла темнота, плотная, деревенская, без единого фонаря. Только далеко справа, где база, горели обычные тусклые огни. Коровы продолжали мычать, и Вишневский решил, что надо выйти, проверить. Он натянул куртку поверх пижамы, сунул ноги в резиновые сапоги, стоявшие у порога, и вышел на крыльцо.

Воздух пах мокрой землёй и навозом. Привычный запах, родной, крестьянский. Вишневскому было шестьдесят один год, он прожил на этой земле всю жизнь, как и его отец, и отец его отца. Семьдесят гектаров, сорок коров, две дочери, обе в Гданьске. Одна учительница, другая бухгалтер. Ядвига мечтала переехать к ним, поближе к внукам, но Вишневский отказывался. Он не мог бросить землю. Земля держала его, как корни держат дерево.

Он стоял на крыльце и смотрел в сторону коровника, когда небо раскололось. Это выглядело именно так, именно как трещина, проходящая по тёмному своду, из которой хлынул белый, невыносимо белый свет. Свет залил двор, поле, дорогу, коровник, дом. Тени исчезли. Весь мир стал белым, плоским, лишённым объёма, как чертёж на листе бумаги.

Вишневский поднял руку, закрывая глаза. Сквозь пальцы, сквозь веки, сквозь ладонь свет всё равно проникал. Он стоял, ослеплённый, оглушённый, не понимающий, и единственная мысль, которая успела пронестись в его голове, была о коровах. Коровы замолчали. Все разом, в одно мгновение, будто их выключили.

Потом пришёл звук. Не гром, не взрыв, а нечто иное. Низкий, утробный рёв, от которого задрожала земля под сапогами и заходил ходуном дом за спиной, и посыпались стёкла из окон, и Ядвига закричала внутри, и крик её утонул в этом рёве, как камень тонет в реке.

Ударная волна дошла до фермы через одиннадцать секунд. Вишневский стоял на крыльце, когда стена воздуха, спрессованного до плотности бетона, смела его вместе с крыльцом, вместе с домом, вместе с коровником и сорока коровами, вместе с семьюдесятью гектарами земли, которую он не мог бросить.

***

А через сорок минут после «Ярсов» пришли крылатые ракеты. Те самые двенадцать Х-102, выпущенные бортом-четырнадцать майора Кораблёва над ночной Балтикой.

Они шли на высоте пятьдесят метров, огибая рельеф, следуя маршруту, заложенному в бортовую память ещё на аэродроме Энгельс, которого уже не существовало. Шесть ракет первой группы достигли того, что осталось от авиабазы Ласк. Радиоактивный кратер диаметром в несколько сотен метров, окружённый зоной полного разрушения, в которой не уцелело ничего. Ни зданий, ни техники, ни людей. Ракеты, не обнаружив препятствий, не встретив ни единого зенитного пуска, ни единого луча радара, отработали по заданным координатам. Шесть вспышек, шесть новых грибов, вставших над польской равниной, превратили кратер в яму, а яму в ад.

Вторая группа пришла к Редзиково. Здесь тоже всё было кончено. База, перехватившая два из четырёх боевых блоков «Ярса» и пропустившая оставшиеся два, лежала в руинах. Радар SPY-1 превратился в оплавленный металлический скелет. Пусковые шахты, пустые и полные, были засыпаны обломками и залиты расплавленным бетоном. Боевой информационный центр, в котором коммандер Рэндалл и лейтенант Чэнь произнесли последние слова, перестал существовать в первые микросекунды удара.

Шесть Х-102 добавили к этому ещё полторы тысячи килотонн. Контрольный удар. Добивание. Чтобы наверняка. Чтобы то, что было уничтожено, не могло быть восстановлено. Чтобы земля, на которой стояла база, стала непригодной для жизни на годы, на десятилетия, на срок, который не укладывался в человеческое воображение.