Ферма пана Вишневского к тому моменту уже не существовала. И деревня Буды Грабские не существовала. И Зофья Маевская с её астрами не существовала. И капитан Ковальчик с его стаканчиком кофе не существовал. И поручик Новак с его оттопыренными ушами не существовал.

Земля дымилась. Над Польшей, над тем, что ещё недавно было зелёной равниной с полями, деревнями и речками, стояли грибовидные облака, распухающие, расползающиеся, сливающиеся друг с другом в одну грязную бурую массу, закрывавшую небо от горизонта до горизонта.

А белая птица, выпустившая эти двенадцать ракет, уже летела обратно. Чистая, безупречная, без единого пятнышка на обшивке.

***

Кораблёв снял руки со штурвала и положил их на колени. Автопилот взял управление. Тарасов остался дежурить на приборах, и его силуэт справа, неподвижный, сосредоточенный, казался частью кабины, ещё одним прибором, который не нуждается в словах. В кабине стало тихо, и в этой тишине, мягкой, обманчивой, пропитанной гулом турбин, мысли полезли наружу, как вода через трещину в плотине.

Он вновь и вновь подумал об Алине. О том, как они познакомились на дне рождения у общего друга в Москве, восемь лет назад. Она носила синее платье и серьги с бирюзой. Серьги ей не шли, он сказал ей об этом через двадцать минут знакомства, и она рассмеялась так, что вино расплескалось. «Ты, видимо, из тех, кто говорит правду в лицо?» «Я из тех, кто не умеет врать», ответил он, и это действительно так, врать он не умел, и Алина потом часто этим пользовалась, задавая неудобные вопросы в неудобное время, потому что знала, он ответит честно. Это раздражало и восхищало одновременно.

Он подумал о её руках. У неё узкие ладони с длинными пальцами, и она всегда жаловалась, что перчатки не подходят. Стандартные широки в ладони и коротки в пальцах. Он привозил ей перчатки из каждой командировки, и ни одна пара не подошла. Это стало шуткой. «Привёз перчатки?» «Привёз». «Не подходят?» «Нет». «Ну, на Новый год повезёт». На Новый год тоже не везло.

Перчатки. Он думал о перчатках, и это казалось чудовищно нелепым, запредельно абсурдным, думать о перчатках, когда мир горит. Но это единственное, о чём он мог думать, не теряя рассудок.

Лапин за перегородкой тихо кашлянул. Потом произнёс, ни к кому не обращаясь:

— Мать всегда говорила, что я слишком мало ей звоню. Что я неблагодарная скотина. Что вырастила, выучила, а он и позвонить не может, всё некогда, всё дела.

Пауза.

— Она была права.

Кириенко промолчал. Тарасов промолчал. Кораблёв промолчал. Каждый из них думал о своём, и у каждого это «своё» было невыносимым, и произносить его вслух не имело смысла. Слова ничего не могли изменить. Слова вообще больше ничего не могли.

Эфир периодически оживал. Голоса экипажей других бортов, отрывистые, деловые, сообщали о выполненных задачах, о возвращении, о поиске аэродромов. Кто-то спрашивал о Мурманске. Ответа не поступало. Кто-то запрашивал Тикси. Ответа тоже не поступало. Постепенно эфир становился тише. Не потому, что говорить стало не о чем, а потому, что те, кто мог отвечать, замолкали один за другим.

— «Гранит», борт-двадцать два, запрашиваю Оленегорск.

Тишина.

— «Гранит», борт-двадцать два, ответьте.

Тишина.

— Кто-нибудь, Оленегорск, статус?

Тишина.

Кораблёв слушал и молчал. Каждый неотвеченный вызов прибавлял к весу тишины ещё одну тонну. Земля внизу молчала. Небо вокруг молчало. Только белый лебедь гудел турбинами, пожирая последние тонны керосина, и нёс в своём пустом чреве четверых мужчин, которые ещё несколько часов назад принадлежали к виду, считавшему себя хозяином планеты.

— Дим, — позвал Лапин, очень тихо.

— Да.

— Я хочу тебе кое-что сказать. На всякий случай.

Кораблёв обернулся к перегородке. Лапин снял перчатки и мял их в руках, и его пальцы, обычно такие уверенные на клавишах навигационного компьютера, подрагивали.

— Я рад, что летел с тобой. Все эти годы. Ты хороший командир, Дим. Настоящий.

Кораблёв открыл рот и закрыл. Потом произнёс единственное, что смог.

— Ты тоже, Женя. Ты тоже.

Они помолчали. За стеклом начало светлеть. Не рассвет, скорее медленное выцветание черноты, переход от непроглядной тьмы к мутной серости. Октябрьское утро пробивалось сквозь облачный слой, тусклое, водянистое, словно само не верило, что ему стоит наступать.

— Командир, через сорок минут подход к Воркуте, — доложил Лапин, откашлявшись. — Топлива…

Он замолчал, посчитал.

— Одиннадцать тонн. Это примерно час полёта на экономичном.

— Хватает.

— Хватает, — подтвердил Евгений. — Если полоса цела.

— Если не цела, сядем на реку. На Печору. Она там широкая.

— На реку, — повторил Лапин без выражения.

— Женя, у тебя есть вариант лучше?

Штурман покачал головой.

Кораблёв связался с командным пунктом. Вернее, попытался. Частота «Гранита» молчала. Он попробовал резервную, затем аварийную. На аварийной послышался слабый, заглушённый помехами голос.

—… борт… кто на связи… Воркута… полоса… целая… повторяю… Воркута, полоса целая, принимаем…

Кораблёв подался вперёд, вдавил наушник в ухо.

— Воркута, здесь борт-четырнадцать, Ту-160М. Прошу подтвердить готовность полосы к приёму. Посадочная масса ориентировочно сто семьнадцать тонн, потребная длина полосы две тысячи восемьсот.

Голос прорезался чуть чётче.

— Борт-четырнадцать, принял. Полоса три тысячи двести, бетон, состояние удовлетворительное. Светосигнальное оборудование работает в аварийном режиме. Ветер сто восемьдесят, четыре метра. Заход с курсом ноль-один. Связь неустойчива, повторяю, связь неустойчива. Других бортов пока нет.

— Борт-четырнадцать, принял. Расчётное время подхода тридцать пять минут.

Кораблёв откинулся в кресле. Тридцать пять минут. Полоса цела. Они сядут. По крайней мере, эту задачу он выполнит. Посадить машину, заглушить двигатели, расстегнуть привязные, спуститься на бетон. А что потом, этого не знал никто. Ни он, ни Лапин, ни Тарасов, ни Кириенко, ни тот хриплый голос из Воркуты.

Он закрыл глаза на три секунды. За эти три секунды перед ним промелькнуло всё. Голубое здание роддома. Розовый кулачок у стекла. Обои с жирафами. Мобиль с облаками и кукурузником. Алинин смех, глубокий, грудной. Перчатки, не подходящие к её длинным пальцам. Кривая кроватка. И тёплая, невообразимо лёгкая тяжесть, три тысячи двести граммов, в его руках.

Он открыл глаза. Приборы. Цифры. Курс. Высота. Топливо. Всё, что осталось.

Внизу под облаками потянулась тундра. Бурая, плоская, бесконечная, без единого признака жизни, без дорог, без огней, без домов. Голая земля, покрытая инеем, выглядела так, будто войны не нужно, будто здесь и до неё ничего не росло. Октябрь в Заполярье, серая каша из низких облаков, ледяного ветра и мёрзлого торфа. Кораблёв подумал, что это, может, самое подходящее место для конца. Без красоты. Без пафоса. Без рассветного золота и закатного багрянца. Просто серость, холод и пустота.

— Командир, снижение, — доложил Лапин. — Заход на Воркуту с курсом ноль-один, высота круга шестьсот.

— Принял. Снижаюсь.

Кораблёв отключил автопилот и взял штурвал. Тарасов положил ладони на свои рукоятки, подстраховывая. Машина пошла вниз, плавно, послушно. Десять тысяч, восемь, шесть, четыре, две, тысяча, восемьсот, шестьсот. Облака расступились, и внизу открылась Воркута, маленький серый городок, прижатый к земле, как камень. Он, кажется, ещё стоял. Дома, трубы, дороги, всё на месте. Аэродром виднелся южнее. Длинная бетонная полоса, прямая как стрела, с рядами огней по краям, горевших через один. Аварийный режим.

— Шасси выпустить, — скомандовал Кораблёв.

— Шасси выпускаю. Три зелёных, замки открыты, — подтвердил Тарасов.

— Закрылки двадцать.

— Закрылки двадцать.

— Воркута, борт-четырнадцать, прямая, полоса в видимости.

— Борт-четырнадцать, посадка разрешена. Полоса свободна.

Полоса росла в лобовом стекле, приближалась, ширилась. Белые полосы разметки, тёмные пятна на бетоне, огни подхода, мигающие нервным жёлтым. Кораблёв вёл машину по глиссаде, скорость двести семьдесят, снижение три метра в секунду. Всё по процедуре. Всё как на тренажёре. Только на тренажёре после посадки можно расстегнуть ремни, снять шлем, выйти в коридор и позвонить жене.

Тарасов отсчитывал высоту.

— Триста метров. Двести. Сто. Пятьдесят. Двадцать. Десять.

Толчок. Главные стойки коснулись бетона, шины взвизгнули, и по кабине прокатилась волна вибрации. Носовая стойка опустилась через секунду. Кораблёв выпустил тормозной парашют, и резкий рывок бросил его вперёд, а лямки впились в плечи. Скорость начала падать. Двести, сто пятьдесят, сто, семьдесят, пятьдесят. Машина катилась по полосе, замедляясь, и бетонные плиты под колёсами стучали ритмично, как метроном.

Тридцать. Двадцать. Десять. Стоп.

Ту-160М остановился. Кораблёв заглушил двигатели. Турбины смолкли одна за другой, от пронзительного свиста до низкого гудения и наконец до тишины. Настоящей, абсолютной тишины, в которой слышно только собственное дыхание и потрескивание остывающего металла.

Дмитрий сидел в кресле и не двигался. Руки лежали на штурвале, пальцы всё ещё сжимали рукоятки, хотя машина стояла на земле. За стеклом кабины расстилался аэродром Воркуты, пустой, серый, холодный. Ни встречающих, ни машин, ни тягачей. Только ветер гнал по бетону обрывок полиэтилена, и он катился, подпрыгивая, как маленькое бесприютное существо.

— Сели, — произнёс Лапин.

Кораблёв не ответил. Он смотрел прямо перед собой, на серое небо, на серый бетон, на серый мир, и чувствовал, как трещина внутри наконец дошла до конца. Не резко, не с грохотом, а тихо, как лопается стекло на морозе, от края до края, одной тонкой линией.

Он поднял руку и расстегнул замок кислородной маски. Снял шлемофон. Провёл ладонью по лицу. Ладонь мокрая. Он посмотрел на неё и не сразу понял. Потом понял. Потом перестало иметь значение.

— Экипаж, — произнёс он, и голос звучал ровно, только чуть глуше обычного. — Задача выполнена. Покидаем машину.

Он отстегнул привязные ремни. Поднялся. Ноги затекли и не слушались, пришлось опереться о борт. Продвинулся по узкому проходу к люку. Открыл его, и в кабину хлынул воздух, ледяной, сырой, с привкусом тундры, мёрзлого мха и чего-то ещё, чему нет названия. Привкуса нового мира, в котором им предстояло теперь жить.

Кораблёв спрыгнул вниз. Ноги коснулись бетона. Он стоял, и ветер бил ему в лицо, и глаза слезились от холода, или не от холода. Рядом спускались Тарасов, Лапин, Кириенко. Четверо мужчин в лётных комбинезонах, за спиной у которых стояла белая машина с пустым чревом и номером 14 на борту.

А дальше, на юго-западе, за тысячами километров, за облаками и горизонтом, в месте, которое ещё вчера называлось домом, не осталось ничего. Ни голубого здания роддома. Ни палаты у окна с видом на тополя. Ни русых волос на подушке. Ни розового кулачка. Ни кроватки с жирафами. Ни мобиля с облаками.

Кораблёв стоял на бетоне аэродрома Воркуты и смотрел в серое октябрьское небо. Где-то там, далеко, его ракеты прилетели к своим целям. Они достигли Ласка и Редзиково, и земля вздрогнула, и поднялись грибы, и тысячи людей, таких же, как Алина, как Настька, как Прохоров и его рыжие близнецы, перестали существовать. Его рук дело. Его и ещё сотен таких же винтиков с обеих сторон, вставленных в машину, которая, однажды заведённая, уже не может остановиться.

Он опустил голову. Закрыл глаза. И стоял так, пока ветер не выдул из него последнее тепло. Потом открыл их. Посмотрел на Лапина, на Тарасова, на Кириенко. Их лица, серые в сером свете, смотрели на него и ждали. Ждали, что он скажет. Что сделает. Что решит. Потому что он командир. Потому что кто-то должен решать, даже когда решать больше нечего.

— Пойдёмте, — произнёс Кораблёв. — Нужно найти здание, связь, еду. Нужно понять, что осталось.

Он пошёл по бетону к ангарам, и трое пошли за ним. Ветер толкал в спину, обрывок полиэтилена прибился к его ноге, и он не стал его отпихивать. Белый лебедь стоял позади, высокий, неподвижный, с опущенным носом, похожий на птицу, которая сложила крылья и решила больше никогда не взлетать.

И серое небо над ним смотрело вниз, равнодушное, вечное, не знающее ни войны, ни мира, ни жалости. Просто небо. Просто октябрь.

Кораблёв остановился у двери ангара и обернулся. Посмотрел на машину, стоявшую посреди пустого лётного поля. Белый лебедь. Чистая белая птица на грязном, потрескавшемся бетоне. Красивая. Безупречная. Пустая.

Он постоял так несколько секунд, потом отвернулся и вошёл в ангар. За ним вошли остальные. Дверь закрылась, и белая птица осталась снаружи одна, под серым небом, под ледяным ветром, на краю мёртвого мира, который она помогла убить.

Просто конец. Или, может быть, самое страшное, просто начало чего-то ужасного.