Маленькая зелёная точка, ползущая по тёмному экрану, над контурами страны, которую экран по-прежнему показывал целой, нетронутой, с реками, городами, дорогами. Навигационный компьютер не знал о войне. Для него Москва существовала, и Саратов существовал, и Энгельс существовал, и аэродром, с которого они взлетели час назад, по-прежнему значился на карте аккуратным синим ромбиком с подписью. Электронная память хранила мир, которого больше не было, и будет хранить его, пока не сядет последняя батарея.

Он пытался представить себе, что произошло внизу, и не мог. Вспышка ярче тысячи солнц. Ударная волна, сметающая дома, как картонные коробки. Роддом на Аткарской, трёхэтажное здание с голубыми стенами, он помнил цвет, потому что каждый раз, проезжая мимо, думал, что здание похоже на пасхальное яйцо. Алина на третьем этаже, в палате у окна, потому что она попросила у окна, ей нравилось смотреть на тополя во дворе. Настька в боксе рядом, завёрнутая в белую фланелевую пелёнку с голубыми утятами.

«Нет. Об этом нельзя. Не сейчас».

Он усилием воли вернул себя в кабину. Высота восемь тысяч двести. Скорость девятьсот двадцать. Курс двести семьдесят. Все системы в норме. Он пилот. Он выполняет задачу.

— «Гранит», борт-четырнадцать, — вызвал он командный пункт. — Запрашиваю информацию по аэродромам рассредоточения для посадки после выполнения задания. Основной Энгельс, предположительно, поражён.

Пауза. Шипение эфира. Потом голос, другой, не тот, что передавал сводку, более молодой и менее выдержанный.

— Борт-четырнадцать, принял. Энгельс подтверждённо поражён. Основной запасной Оленегорск. Состояние полосы уточняется. Дополнительный запасной Воркута. Подробности на частоте резервного канала.

— Борт-четырнадцать, принял, — ответил Кораблёв.

Энгельс подтверждённо поражён. Пять слов. Кораблёв повторил их про себя и почувствовал, как что-то внутри сдвинулось. Не сломалось, не рухнуло, а именно сдвинулось, как тектоническая плита, медленно, неотвратимо, с глухим протяжным скрежетом, который слышен только изнутри.

Ему вспомнился ремонт в квартире. Он закончил его за неделю до того, как Алина легла в роддом. Детская комната, крохотная, шесть квадратных метров, выкроенная из бывшей кладовки. Он сам клеил обои, мягкие, с жирафами и слонами, сам собирал кроватку из «Икеи», провозившись полдня с инструкцией на шведском, потому что русская версия закончилась на третьей странице. Алина сидела на табуретке и давала советы, поглаживая живот, и он огрызался в шутку, а она смеялась, и смех у неё получался какой-то новый, глубокий, грудной, не такой, как до беременности. Кроватка получилась кривоватой. Один бортик чуть выше другого, но Алина сказала, что это «придаёт характер». Он повесил над кроваткой мобиль с войлочными облаками и самолётиком. Супруга выбрала. Он хотел возразить, что хватит с них самолётов, но промолчал, потому что облака выглядели мягкими, и самолётик напоминал не Ту-160, а скорее кукурузник из мультфильма.

Он вспомнил ещё одну вещь. Мелочь, ерунду. В ящике комода, в спальне, лежала открытка, которую он написал Алине, но не отдал. Он вообще не умел писать открытки, так как выходило казённо и глупо, и он стеснялся, но в этот раз попробовал. Написал ночью, пока Алина лежала в роддоме, сидя на кухне, при свете лампы над столом. Текст был короткий, всего несколько строк. «Алина, спасибо тебе за Настьку. Спасибо, что ты есть. Я не умею говорить такие вещи вслух, ты знаешь. Но я хочу, чтобы ты знала. Ты, моё всё». Он перечитал, поморщился, решил, что получилось слишком пафосно, и спрятал открытку в ящик. Собирался переписать. Не переписал.

Этого всего больше нет. Обоев с жирафами, кривой кроватки, мобиля с облаками. Алины. Настьки, дурацкой открытки.

Руки на штурвале не дрожали. Дыхание оставалось ровным. Тело делало то, чему его учили, а где-то внутри, за этой бронёй из выучки и процедур, бесшумно и медленно расползалась трещина.

— Командир, через сорок минут точка снижения, — доложил Лапин. — Рубеж пуска через час двадцать при текущей скорости. Рекомендую снижение до шестисот метров на участке Калининград, далее выход на боевой курс на высоте тысяча.

— Принял. Кириенко, обстановка по ПВО?

— Чисто, командир. Ни одного облучения. На экранах пусто. Как будто…

Кириенко запнулся.

— Как будто никого нет.

— Возможно, и нет, — произнёс Лапин из-за перегородки. — Если по Калининграду тоже прилетело, то от ихней ПВО мало что осталось. И от нашей тоже.

Кораблёв не прокомментировал. Он переключил частоту на общий канал полка. Эфир стал гуще, голоса накладывались друг на друга, короткие, рубленые фразы, позывные, цифры.

Среди этих голосов он узнал Волкова. Серёга звучал ровно, без дрожи, которая была полчаса назад в коридоре штаба. Видимо, и у него сработал тот же предохранитель, та же спасительная автоматика, которая превращает человека в пилота, а горе прячет за процедурой. Или Серёга просто умел держать себя лучше, чем казалось.

— Борт-семь, подтвердил рубеж пуска, на боевом.

— Борт-двадцать два, отработал по первой группе, шесть сошли штатно. Перехожу ко второй.

— «Гранит», борт-три, отказ навигации, перехожу на резервную.

— Борт-три, принял. Действуйте по резервной.

Голос Волкова прорезался отчётливо, ближе остальных.

— Борт-девять, отработал. Шесть по Шяуляю, шесть по Зокняю. Все сошли. Разворот на обратный.

Кораблёв слушал. Каждый доклад означал, что где-то над Европой, в темноте, от белых крыльев отделились вытянутые серые тела крылатых ракет и, опустив носы к земле, уходят к своим целям на высоте пятьдесят метров, огибая рельеф, следуя по заложенным в память маршрутам. Через сорок минут или час они достигнут точки назначения. Авиабаза Шяуляй перестанет существовать. И авиабаза Зокняй. И Ласк. И Редзиково. И десятки других мест, названия которых он слышал только на брифингах и видел только на картах.

Но и Саратов. И Москва. И Петербург.

Война взаимного уничтожения. Он знал теорию. Взаимно гарантированное уничтожение. Красивая формула на лекциях по стратегии, повод для чёрных шуток в курилке. Никто не верил, что это произойдёт. Невозможно верить в то, что мир может кончиться. Люди не умеют верить в собственную смерть. Они думают о ней как о чём-то, что случается с другими. Вот и он думал. Вот и все думали.

— Командир, точка снижения через десять минут, — доложил Лапин.

— Принял. Готовлюсь к снижению. Экипаж, проверка привязных, доклад по системам.

Голоса отозвались по очереди, размеренные, сухие. Кириенко, Лапин, Тарасов. Все системы в норме. Машина работала безупречно. Белый лебедь нёс свой груз сквозь ночь, и ему не требовалось знать, зачем.

Кораблёв начал снижение. Восемь тысяч, семь, шесть. Ту-160М опускался плавно, как лифт в шахте. За стеклом кабины чернота чуть изменилась, на горизонте появилась тонкая полоса. Не рассветная, а скорее серая, мутная, как грязная вода. Пять тысяч, четыре. Ниже стали видны облака, рваные, клочковатые, освещённые снизу непонятным отсветом, то ли городским, то ли другим, о природе которого думать не хотелось. Три тысячи, две. Кораблёв отключил автопилот и взял управление на себя. На малой высоте автоматика ненадёжна, слишком много факторов. Рельеф, турбулентность, помехи. Здесь работают руки пилота. Тарасов контролировал высотомер и скорость, негромко подсказывая, когда параметры начинали плыть.

— Высота шестьсот, курс двести шестьдесят пять, — доложил Лапин. — До рубежа пуска сорок две минуты. Выход над Балтикой через семь минут.

— Принял. Кириенко, готовность вооружения.

— Вооружение к пуску готово, — ответил Кириенко. — Барабаны активированы, створки грузоотсека в режиме ожидания. По команде время открытия створок двенадцать секунд, интервал пуска восемь секунд между ракетами.

Кораблёв кивнул, хотя никто не мог видеть его кивка. Он вёл машину на шестистах метрах, и земля под ними превратилась в смутную тёмную массу. Иногда мелькали огни, редкие, рассеянные. Какие-то деревни, посёлки, дороги. Люди, которые, может, ещё не знают. Или уже знают, но не могут ничего изменить. Как и он.

Телефон. Он вдруг подумал о телефоне. Мобильный остался в кармане куртки, а куртка в шкафчике раздевалки. Он не позвонил Алине. Не успел, не подумал, в суматохе тревоги, в автоматизме подготовки, в грохоте запуска двигателей. Он не сказал ей ни слова. Не сказал, что любит. Не спросил, как Настька, хорошо ли поела, не болит ли животик. Последний их разговор, вчера, нет, позавчера, он уже не помнил точно, закончился на «ладно, целую, завтра приеду». «Завтра приеду». Он обещал привезти бандаж, Алина просила. И тёплые носки, потому что в палате дуло из-под двери. Он забыл про носки.

Впрочем, даже если бы он позвонил, что бы он сказал? «Алина, началась война, уходи из роддома, беги куда-нибудь, хватай Настьку и беги»? Куда? От ядерного удара не убежишь. Не в халате и тапочках, с трёхдневным ребёнком на руках, по тёмным улицам октябрьского Энгельса. Да и как позвонить, если на дворе было раннее утро и телефон остался в шкафчике. Он не позвонил. Не предупредил. Не попрощался.

Горло сжалось. Он сглотнул, раз, другой. Проморгался. Сфокусировал взгляд на приборах. Высота шестьсот. Курс двести шестьдесят пять. Скорость восемьсот сорок. Двигатели в норме. Топливо в норме. Он пилот. Он выполняет задачу.

— Командир, — голос Кириенко, напряжённый. — Облучение. Сектор три-два-ноль, AN/TPS-80. Натовский обзорный, дальность обнаружения до четырёхсот. Нас пока не видит, но может зацепить через пару минут.

— Понял. Снижаюсь до трёхсот. Женя, рельеф?

— Местность позволяет. Плоскач. Ниже двухсот не рекомендую, лес.

— Триста. Кириенко, РЭБ в готовность.

— Принял, РЭБ активна.

Кораблёв опустил машину ещё ниже. На трёхстах метрах земля перестала казаться абстрактной. Она стала реальной, близкой, угрожающей. Верхушки деревьев мелькали внизу, как неровная тёмная щётка. Воздух на малой высоте, плотный, тяжёлый, бил в обшивку, и машина чуть покачивалась, как лодка на короткой волне. Кораблёв удерживал её ювелирно, чувствуя каждый порыв бокового ветра, каждый восходящий поток. Штурвал отвечал живо, упруго. Хорошая машина. Верная. Тарасов справа держал руки у своего штурвала, готовый перехватить управление в любую секунду, и его сосредоточенный профиль, освещённый зелёной подсветкой, казался высеченным из камня.

В эти минуты, на трёхстах метрах, в турбулентности, с руками, намертво вцепившимися в штурвал, Кораблёв ощутил нечто странное. Почти облегчение. Здесь, на предельно малой высоте, весь мир свёлся к одной задаче: не врезаться в землю. Одна мысль. Одна цель. Ничего больше. Ни Алины, ни Настьки, ни открытки в ящике, ни кроватки с жирафами. Только стрелка высотомера, только скорость, только верхушки деревьев, мелькающие в темноте под брюхом самолёта. Это было жестоко и это было спасительно, как хирургическая анестезия, которая не лечит, а просто убирает боль на время.

Минуты тянулись. Кораблёв считал их по часам на приборной панели, по зелёным цифрам, менявшимся с непостижимой медлительностью. Тридцать семь минут до рубежа. Тридцать пять. Тридцать три.

Эфир снова ожил.

— Всем бортам. Здесь «Гранит». Новые данные. Подтверждённые удары по Североморску, Мурманску, Калининграду и Владивостоку. Аэродром Оленегорск, статус неизвестен. Запасные аэродромы уточняются. Бортам после выполнения задачи следовать на частоте резервного канала.

Кораблёв оглянулся на перегородку. Лапин смотрел на него оттуда, и в зеленоватом свете приборов его лицо казалось маской, бровь чуть приподнята.

— Дим, куда нам садиться? — спросил Лапин тихо.

— Топлива хватит до Воркуты?

Евгений покосился на расчёты. Пальцы пробежали по клавишам навигационного компьютера.

— Впритык. Если без форсажа и прямым маршрутом. Полоса там три тысячи, для нас на пределе, но сесть можно.

— Значит, Воркута.

Лапин помолчал.

— Если Воркута ещё стоит.

— Значит, найдём другую полосу. Сядем на грунт. На дорогу. Мне без разницы.

— На дорогу двести семьдесят пять тонн?

— Сколько останется после пуска, Женя. Без боекомплекта и с сухими баками. Мы будем полегче.

Лапин кивнул и вернулся к экранам. Кораблёв снова остался один на один с ночью за стеклом кабины и ровным гулом турбин.

Он подумал о Прохорове. Маленький жилистый техник, стоявший у стремянки с формуляром в руках. «Вернись, Дмитрий». Прохоров жил в военном городке, в панельной пятиэтажке у ворот аэродрома. У него жена и двое детей, мальчишки-близнецы лет десяти. Кораблёв видел их однажды в гарнизоне, одинаковые рыжие макушки, веснушки на носах. Военный городок стоял в трёх километрах от лётного поля. Если по аэродрому ударили, то городок накрыло вместе с ним.

Он подумал о своих родителях. Отец в Волгограде, мать там же. Волгоград, крупный промышленный центр, население миллион. Тоже приоритетная цель. Он не знал, ударили ли по Волгограду, и в перечне «Гранита» его не прозвучало, но это ничего не значило. Перечень, очевидно, был далеко не полон.

— Командир, рубеж пуска через двадцать минут, — доложил Лапин. — Над Балтикой. Международные воды. Побережье Польши в ста восьмидесяти километрах.

— Принял. Набор до тысячи. Кириенко, предпусковая подготовка.

— Принял. Начинаю предпусковую.

Дмитрий потянул штурвал, и машина послушно полезла вверх. Триста, пятьсот, семьсот, тысяча. На этой высоте Балтика открылась перед ним, чёрная, бескрайняя, без единого огонька. Ни кораблей, ни платформ, ни береговых огней. Либо всё потушено, либо всё уничтожено, либо война проглотила мир настолько быстро, что море не успело отреагировать и просто лежало, тёмное, безразличное, вечное.

— Предпусковая завершена, — доложил Кириенко. — Все двенадцать ракет в зелёной зоне. Бортовые системы наведения активны, маршруты подтверждены. Готовность к пуску по команде командира.

— Принял.

Кораблёв выровнял машину. Курс, скорость, высота. Всё по заданию. Он посмотрел на часы. Четырнадцать минут. Потом, уже в мыслях, не вслух, начал считать. Ракете до Ласка примерно сорок минут полёта, до Редзиково чуть меньше, тридцать пять. Через час всё кончится. Для тех, кто там, внизу, на этих базах. Для американских и польских военных, для техников, поваров, уборщиц, для тех, кто живёт в городках рядом. Для их жён, которые, может, тоже только что родили. Для их дочек, которых тоже зовут какими-то именами.