Белый лебедь. Так их называли, эти машины, за цвет противорадиационного покрытия и за стремительность обводов, за тонкую длинную шею носового обтекателя и за изящный изгиб стреловидного крыла. Кораблёв никогда не задумывался над этим прозвищем, принимал как данность, как часть авиационного фольклора. Но сейчас, в темноте, пробегая мимо огромного белого фюзеляжа, блестевшего от измороси, он вдруг подумал о лебедях, настоящих, живых.

Он видел их прошлой весной на Волге, ниже Саратова, они плавали парами в заводи, безупречно белые, невозможно чистые на фоне мутной весенней воды. Алина стояла рядом и сказала: «Смотри, какие красивые. Как будто из другого мира. Как будто грязь к ним не пристаёт». Грязь войны также не пристаёт к белой обшивке.

Внутри двенадцать ракет со специальными боевыми частями, двенадцать будущих радиоактивных кратеров, а снаружи чистая белая птица, прекрасная и безразличная к тому, что несёт в своём чреве.

Техник Прохоров ждал у стремянки. Маленький, жилистый, в засаленной куртке поверх комбинезона. Он протянул Кораблёву формуляр, и тот расписался, не глядя.

— Товарищ майор, — начал Прохоров, и голос у него дрогнул. — Машина в норме. Полная заправка, сто двадцать тонн. Боекомплект загружен. Двенадцать единиц в двух барабанах.

— Принял, — кивнул Кораблёв.

Прохоров не отпустил его руку.

— Дмитрий. Ты это… Вернись. Все вернитесь.

Кораблёв посмотрел на него. В мутном свете фонаря лицо техника казалось совсем старым, хотя ему не исполнилось и сорока. Вокруг глаз собрались морщины, мелкие, частые. Прохоров знал. Конечно, знал. Техники всегда знают всё раньше лётчиков, такова природа аэродрома. Он знал, что это не учебная. Знал, что загрузил в машину двенадцать ракет со специальными боевыми частями, а не учебные болванки. Знал, что город за забором аэродрома, город, в котором живут его жена и двое рыжих мальчишек-близнецов, стоит в списке целей противника.

— Мы все вернёмся, — произнёс Кораблёв и осторожно высвободил руку.

Он поднялся по стремянке. Кабина Ту-160М встретила его знакомым полумраком. Тусклая подсветка приборных панелей заливала всё внутри зеленоватым свечением. Он опустился в левое кресло командира, застегнул привязные ремни. Руки двигались сами, выполняя последовательность, отработанную сотни раз. Лямки на плечи, поясной ремень, замок, проверка. Справа, в правом кресле помощника командира, устроился капитан Денис Тарасов, второй пилот, немногословный крепкий мужик из Оренбурга, с которым Кораблёв летал последние четыре года. Тарасов молча кивнул, натянул перчатки и принялся щёлкать тумблерами на своей половине панели. Сзади, за перегородкой, расположились Лапин за штурманским столом и Кириенко на месте оператора вооружений и оборонительных систем.

Кораблёв включил ВСУ. Вспомогательная силовая установка загудела где-то в хвосте, и кабина наполнилась лёгкой вибрацией, знакомой и почти уютной. Он начал предполётную проверку.

Пальцы легли на тумблеры, и мир сузился до размеров кабины. Это было спасением. Процедура, протокол, последовательность действий, вбитая в мышечную память до полной автоматичности. Пока ты выполняешь процедуру, ты не думаешь. Пока ты проверяешь гидросистему, ты не человек с женой в роддоме и дочкой, которой три дня. Ты пилот. Ты функция. И в этой функции, в этой бесчеловечной механической точности, пряталось единственное убежище, которое ему осталось.

Гидросистема, штурвал, педали, триммеры. Всё отвечало, всё работало. Панель вооружений светилась ровным зелёным. Двенадцать Х-102 лежали в барабанных установках, по шесть в каждом грузоотсеке, готовые, запрограммированные, ждущие только команды.

— Штурман, — позвал Кораблёв по внутренней связи.

— На месте, — отозвался Лапин из-за перегородки. — Маршрут введён. Навигация в норме. Инерциалка согласована с ГЛОНАСС. Первая поворотная через двести двенадцать километров.

— Вооружение.

— Борт-четырнадцать, система управления оружием в режиме готовности, — доложил Кириенко.

Голос ровный, механический, будто бы зачитывал инструкцию с листа.

— Двенадцать Х-102 на подвесках, бортовые компьютеры ракет активированы, координаты целей загружены. Первая группа, шесть единиц, цель Ласк. Вторая группа, цель Редзиково. Системы РЭБ в горячем резерве, станция постановки помех готова к активации по команде.

— Принял. Запускаемся.

Кораблёв потянул рычаг запуска первого двигателя. НК-32-02 раскрутился с нарастающим свистом, перешедшим в ровный гул. Второй, третий, четвёртый. Самолёт ожил, задрожал всем корпусом, и Кораблёв почувствовал, как вибрация проникает через кресло, через подошвы ботинок, через ладони, лежащие на штурвале. Это ощущение он знал наизусть. Каждый раз, когда машина просыпалась, она словно становилась продолжением его тела. Он чувствовал её нервами, кожей, позвоночником. Тарасов справа дублировал показания приборов, негромко подтверждая каждый параметр, и голос его звучал сухо и ровно, как щелчки реле.

В наушниках зашипел эфир.

— Борт-четырнадцать, руление разрешаю, полоса два-четыре правая. Ветер двести семьдесят, шесть метров. Давление семьсот сорок два.

— Борт-четырнадцать, принял, рулю на два-четыре правую, — ответил Кораблёв.

Он отпустил стояночный тормоз, и машина тронулась. Двести семьдесят пять тонн скользнули по мокрому бетону почти бесшумно. Только лишь шины шуршали, и тихо подвывали турбины на малом газе. Впереди рулил борт Волкова, его хвостовые огни мерцали красным. Позади, в зеркалах, Кораблёв видел огни следующей машины. Весь полк поднимался одновременно. Шестнадцать бортов, один за другим, как звенья одной цепи.

На рулёжке Кораблёв позволил себе одну мысль. Всего одну. Алина сейчас, наверное, спит. Кормление каждые три часа, и между ними она проваливается в сон, мгновенно, как выключатель. Он видел это, когда приезжал в палату, её запрокинутое на подушке лицо, тени под глазами, разметавшиеся русые волосы. И рядом, в прозрачном пластиковом боксе, крошечное существо с кулачками. Настька. Как ему рассказывали, она родилась тихо, почти не плакала, и акушерка пошутила, что девочка воспитанная, вся в отца. Кораблёв тогда засмеялся, а Алина закатила глаза и сказала, что если в отца, то жди проблем. Он помнил её голос, чуть хрипловатый после родов, и тёплую тяжесть дочкиного тела, когда медсестра осторожно вложила свёрток ему в руки. Три двести граммов. Он носил авиабомбы тяжелее в тысячу раз, но ничто и никогда не ощущалось таким увесистым, таким невозможно значимым.

Ещё он вспомнил, как Алина сказала позавчера по телефону: «Лёха звонил, собирается с женой приехать на следующей неделе». Лёха Жилин, её старший брат, москвич, электрик днём и диггер в свободное время. Худой, почти сухой, с грязью под ногтями, которую он объяснял как «это не грязь, это культурный слой». Лёха обещал приехать познакомиться с племянницей.

А ещё он звал, как он выразился, «провести Димона по московской подземке, чтобы он понял, что настоящие тоннели не в небе, а под землёй». Кораблёв отшучивался, что ему хватает своих тоннелей из облаков, но втайне ему было интересно, и он даже купил себе налобный фонарь, дешёвый, на батарейках, и спрятал его в ящик стола, чтобы Алина не нашла и не засмеяла.

Лёхи, наверное, скоро не станет. Москва была в списке первой. Москву уничтожат. Лёха со своими тоннелями, со своим культурным слоем, со своим налобным фонарём. Может, он успеет спуститься под землю, куда-нибудь в свои коллекторы и бункеры, о которых рассказывал часами. А может, не успеет. Может, спит со своей Маринкой и дочкой, как все нормальные люди спят в четвёртом часу ночи.

Кораблёв стиснул зубы и уставился на хвостовые огни борта Волкова впереди. Красный, красный, красный. Мигание. Красный, красный, красный. Не думать. Рулить.

— Борт-четырнадцать, на исполнительный, — скомандовал руководитель полётов.

— Борт-четырнадцать, занял исполнительный, — ответил Кораблёв.

Он вывел двигатели на взлётный режим. Рёв заполнил кабину, проник под шлемофон, вдавился в барабанные перепонки. Стрелки приборов ушли в зелёный сектор. Температура турбин, обороты, давление масла. Всё в норме. Тормоза держали машину на месте, и она дрожала, рвалась вперёд, как животное на привязи.

— Борт-четырнадцать, взлёт разрешаю.

— Борт-четырнадцать, взлетаю.

Он отпустил тормоза. Ту-160М рванулся с такой силой, что Кораблёва вжало в спинку кресла. Разгон на форсаже, двести семьдесят пять тонн набирали скорость на мокрой полосе, и бетонные плиты сливались в серую ленту под носом. Тарасов отсчитывал скорость, и его голос звучал мерно, как удары молотка по наковальне.

Триста километров в час. Кораблёв плавно потянул штурвал на себя. Нос поднялся, и мокрый бетон исчез. Земля ушла вниз, и вместе с ней ушли фонари стоянок, огни КДП, тусклая россыпь городских окон на горизонте. Вместо этого вокруг разлилась чернота.

— Шасси убрать, — скомандовал Кораблёв.

— Шасси убраны, три зелёных, замки закрыты, — подтвердил Тарасов.

— Закрылки в ноль.

— Закрылки убраны.

Машина легла на курс. Кораблёв перевёл двигатели на крейсерский режим и включил автопилот. Высота восемь тысяч, скорость девятьсот. На этом эшелоне они пройдут до рубежа снижения, а дальше вниз, на предельно малую, чтобы уйти от радаров ПВО. Если там ещё останется, от чего уходить.

Лапин молчал за перегородкой. Кириенко молчал. Тарасов смотрел на приборы, время от времени поправляя что-то на своей панели едва заметным движением пальцев. В кабине стоял только гул турбин и тихое шипение системы кондиционирования. Кораблёв проверял параметры, делал пометки в бортовом журнале. Рука двигалась привычно, выводила цифры и сокращения, и в этих механических действиях пряталось нечто спасительное. Пока ты занят процедурой, ты не думаешь. Пока ты пилот, ты не человек. Ты функция. Элемент системы. Винтик.

Через двадцать минут набора эфир ожил.

— Всем бортам. Здесь «Гранит». Подтверждение обстановки. Зафиксированы ядерные удары по территории Российской Федерации. Подтверждённые поражения по городам. Москва, Санкт-Петербург, Нижний Новгород, Ростов-на-Дону, Краснодар, Новосибирск, Екатеринбург и Саратов.

Голос из командного пункта звучал ровно, бесстрастно, как навигационная сводка. Как прогноз погоды. Переменная облачность, ядерные удары, ветер северо-западный, уничтожение крупнейших городов, давление семьсот сорок два. Кораблёв слушал, и каждое название города падало куда-то внутрь, на дно, в место, закрытое на все замки. Москва, и перед глазами мелькнуло лицо Лёхи Жилина, его длинный нос, его голос в телефоне: «Димон, я тебе покажу бункер Сталина, ты обалдеешь». Санкт-Петербург. Нижний Новгород. Имена городов, в которых жили миллионы людей, и теперь эти имена звучали как надписи на могильных плитах. Саратов. Последнее слово ударило под дых, тупо, тяжело, и дыхание запнулось на полсекунды.

Тарасов покосился на него. Кораблёв почувствовал этот взгляд кожей, но не повернулся. Сидел прямо, руки на штурвале, глаза на приборах. Снаружи, ни единого движения. Внутри, обвал.

Саратов. Саратовская область. Энгельс.

Что-то внутри него произнесло отчётливо, холодно: это неправда. Этого не может быть. Сейчас пройдёт помеха, и голос скажет «отбой, ошибка, повторяю, отбой». Так бывает, бывают ложные срабатывания СПРН. Были уже прецеденты. Он читал о них в учебниках. В восемьдесят третьем году система выдала ложную тревогу, и один офицер, Петров, принял решение не передавать сигнал наверх, и всё обошлось. Может, и сейчас обойдётся. Может, кто-то ошибся. Может, это сон.

Он ущипнул себя за запястье. Больно. Не сон. Кабина Ту-160М, высота восемь тысяч, четыре двигателя гудят ровно и сыто, и штурвал под ладонями твёрдый, настоящий, и боль в запястье настоящая. Всё настоящее. И голос в эфире настоящий. И слово «Саратов» настоящее. И всё, что за этим стоит.

Он не сразу понял. Мозг выстроил логическую цепочку, но отказался принять вывод. Энгельс, база стратегической авиации, приоритетная цель первого удара. Об этом говорили на занятиях по стратегии, об этом все знали, об этом старались не думать. Если по Саратову ударили, то Энгельс…

Пальцы на штурвале сжались так, что побелели костяшки.

— Женя, — позвал он негромко.

— Да, — отозвался Лапин из-за перегородки.

— Энгельс. Там же Алина. Настька.

Лапин не ответил. Тишина длилась три секунды, четыре, пять.

— Я знаю, Дим, — проговорил наконец штурман, и в его голосе прозвучало что-то, чему нет названия. Нечто, по составу среднее между жалостью и собственным ужасом. — У меня мать в Саратове.

Кириенко из-за своей панели проговорил, глухо, словно разговаривал сам с собой:

— У меня двоюродная сестра в Нижнем. С двумя детьми.

Тарасов молчал. Кораблёв знал, что родители Тарасова живут в Оренбурге, и Оренбург не прозвучал в списке, но это не значило ничего. Список был короткий, слишком короткий для полномасштабного ядерного удара. Наверняка были и другие города. Наверняка были десятки, сотни целей, о которых «Гранит» ещё не знал или не успел сообщить.

Кораблёв понял, что сжимает штурвал так, что ноют пальцы. Он заставил себя разжать хватку, по одному пальцу, как будто отклеивал их от металла. Положил руки ровно. Выдохнул. Вдохнул. Провёл языком по пересохшим губам.

— Мы работаем, — произнёс он, и голос звучал почти нормально, только чуть суше обычного. — Всё остальное потом. Сейчас мы работаем.

Никто не ответил, но тишина изменилась. Стала чуть плотнее, чуть определённее, как будто каждый из четверых в кабине принял для себя какое-то решение. Маленькое, внутреннее, невысказанное. Продолжать. Просто продолжать. За тех, кого уже не было. За тех, кто уже сгорели.

Тарасов повернул голову на полдюйма вправо, посмотрел на командира и отвернулся обратно. Ничего не проговорил. Его пальцы продолжали лежать на панели.

Дмитрий молчал. Он смотрел прямо перед собой, на чёрное небо, на зеленоватые цифры приборов, на мерцающую точку их самолёта, ползущую по экрану навигационного дисплея.