Белый лебедь.
Телефон зазвонил в темноте, и Дмитрий Кораблёв открыл глаза ещё до того, как рука нашарила аппарат на тумбочке. Не мобильный. Городской, тот самый, с коротким злым звонком, который мог означать только одно…
«Какого чёрта!»
Он сел на кровати. Босые ноги коснулись холодного пола. За окном стояла непроглядная октябрьская ночь. Даже фонарь на углу общежития не горел, будто кто-то нарочно выключил весь свет в мире.
— Кораблёв, — произнёс он в трубку, и собственный голос показался ему чужим, сиплым, будто принадлежал кому-то другому.
Голос дежурного на том конце провода звучал так, как Кораблёв никогда раньше не слышал. Не строго, не буднично. В нём слышалась еле заметная дрожащая нотка, которую не спрятать ни за какой выправкой.
— Товарищ майор, общий сбор. «Набат». Подтвердите приём.
Кораблёв повторил кодовое слово, положил трубку и несколько секунд сидел неподвижно. Пальцы тарабанили по колену.
«Набат» он получал дважды за двенадцать лет службы, и оба раза это оказывались учения. Масштабные, нервные, с бессонными сутками и разносами на разборах полётов, но учения.
Он потёр глаза кулаками, как делал в детстве, когда не хотел просыпаться. Опять поднимут, прогонят по всем точкам, заставят сидеть в кабине до рассвета, а потом объявят отбой, и Рогозин будет разбирать ошибки два часа, и все будут кивать, и всё повторится через полгода. Обычное дело. Служба.
— Вот и ещё одна ночь коту под хвост, — буркнул он вслух, обращаясь к пустой комнате.
На тумбочке рядом с телефоном лежала фотография, маленькая, четыре на шесть. Алина на восьмом месяце, в жёлтом сарафане, одной рукой придерживает живот, другой щурится от солнца. Он сделал этот снимок в августе, на набережной в Саратове, и она ругалась, что он не предупредил, что она не причёсана, что ветер, что нос блестит. Снимок получился живой. Он не стал брать его с собой. Все равно вернётся через пару часов.
Дмитрий встал, включил свет. В зеркале напротив отразилось лицо с короткой щетиной, с залёгшими под глазами мешками. Он не спал толком уже третьи сутки, с тех пор как Алина позвонила из родильного. Девочка. Три двести, пятьдесят один сантиметр. Настя. Настька.
Он натянул лётный комбинезон, который висел на спинке стула, готовый, как требовал устав. Пальцы сами застегнули молнию, проверили карманы. Документы, нож, фонарь. Всё на месте. Тело работало на автомате, выполняя заученные за годы движения, а мысли скользили мимо, по касательной, не цепляясь.
Он вспомнил, как три дня назад стоял у окна роддома и жена прижимала к стеклу свёрток, из которого торчал крошечный розовый кулачок. Он не смог разглядеть лица дочери, только этот кулачок, сжатый так крепко, словно она уже знала, что в этот мир нужно вцепляться изо всех сил.
На лестнице он столкнулся с Женей Лапиным, своим штурманом. Лапин застёгивал куртку на ходу. Лицо бледное, глаза сощурены, будто он смотрел на что-то яркое.
— Дим, это не учебная, — проговорил Лапин тихо, почти шёпотом, хотя на лестнице, кроме них, никого не осталось.
— Откуда знаешь?
— Дежурный Бересневу сказал. А Береснев только что мне. У него руки тряслись, Дим. Ты когда видел, чтобы у Береснева руки тряслись?
Кораблёв не ответил. Они вышли на крыльцо. Воздух стоял неподвижный, сырой, с привкусом прелой листвы и керосина. Октябрьская ночь лежала над аэродромом Энгельс плотным пологом, и только на рулёжных дорожках горели тусклые огни, расчерчивая темноту пунктиром. По бетонке, натужно ревя, уже катились тягачи, и в их фарах, мутных от измороси, проступали силуэты, массивные, нездешние, словно вырубленные из цельного куска белого камня. Ту-160М. «Белые лебеди». Шестнадцать машин стояли в линейке, и вокруг каждой суетились техники, крохотные фигурки в комбинезонах, похожие на муравьёв у подножия ледяных гор.
Автобус довёз их до штаба за четыре минуты. В салоне сидели молча. Только кто-то сзади нервно щёлкал застёжкой планшета, и этот звук, мерный, металлический, врезался в тишину как метроном. Через запотевшее стекло Кораблёв видел, как по соседней полосе рулит топливозаправщик, и за ним ещё один, и ещё. Так много он не видел никогда.
Капитан Олейник, сидевший через два сиденья, наклонился к соседу и спросил что-то шёпотом. Сосед, штурман из третьего экипажа, отрицательно покачал головой. Олейник откинулся на спинку и уставился в потолок. Его кадык судорожно дёрнулся, будто он пытался проглотить что-то острое.
Кораблёв смотрел на всё это и ждал, что вот сейчас, через секунду, раздастся знакомый сигнал отбоя, и дежурный объявит, что тревога учебная, и все выдохнут, и кто-то скажет «ну я же говорил», и начнётся привычное ворчание. Он ждал этого с упорством человека, который стоит под дождём и убеждает себя, что небо прояснится.
В штабе горел свет во всех окнах. Командир полка, полковник Рогозин находился у карты, и его обычно загорелое, жёсткое лицо казалось серым. Рядом с ним замер начальник штаба подполковник Хуснутдинов, сутулый, высохший, с папкой под мышкой. Он смотрел в пол.
У дверей Кораблёв едва не столкнулся с замполитом майором Егоровым. Егоров обычно выглядел так, словно только что вернулся из отпуска, гладко выбрит, рубашка отутюжена, ботинки блестят. Сейчас же он стоял в расстёгнутом кителе, с мятым воротником, и одна штанина была заправлена в ботинок, а другая нет. Он посмотрел на Кораблёва и открыл рот, явно собираясь что-то сказать, но не сказал. Просто отступил в сторону и пропустил его в коридор.
В предбаннике штаба толпились офицеры оперативного дежурства. Двое разговаривали по телефонам одновременно, перебивая друг друга. Третий стоял у факсимильного аппарата и смотрел, как из него ползёт лента бумаги, медленно, по сантиметру, и на его лице было выражение человека, который наблюдает за тем, как по стене поднимается вода, нарушая все законы физики.
Экипажи заполнили комнату для предполётных брифингов. Кораблёв занял своё место во втором ряду. Слева Лапин, справа оператор вооружений капитан Олег Кириенко, крепкий, коротко стриженный, с квадратной челюстью. За ними, в глубине зала, расселись остальные. Кораблёв скользнул взглядом по лицам. Он знал каждого. С кем-то летал, с кем-то пил чай в лётной столовой, с кем-то гонял мяч на поле за казармами. Сейчас эти лица выглядели одинаково, словно вылепленными из одного материала. Напряжённые скулы, остановившиеся глаза, плотно сжатые губы. Только Серёга Волков, командир второго борта, сидевший через проход, покусывал нижнюю губу, и Кораблёв заметил, как подрагивает его левое колено.
Рогозин заговорил не сразу. Он стоял у карты и молчал, может, пять секунд, может, десять, и эти секунды тянулись так, что Кораблёв слышал, как тикают чьи-то наручные часы в заднем ряду. Полковник положил обе руки на стол, словно ему нужна была опора, чтобы произнести то, что он собирался произнести. Потом откашлялся в кулак, раз, другой, и заговорил. Голос у него сел, и поэтому звучал тускло, как через слой ваты, и он несколько раз сбивался на полуслове, прежде чем фразы стали разборчивыми.
— Товарищи офицеры. Приказом Верховного Главнокомандующего Вооружённых Сил Российской Федерации полку объявлена боевая тревога. Не учебная. Получен боевой приказ на выполнение задачи по плану «Гром». Каждый экипаж получит индивидуальный конверт с полётным заданием и координатами целей.
Он замолчал, и тишина в комнате сделалась плотной, физически ощутимой, как толща воды над головой. Кто-то в заднем ряду шумно сглотнул.
— Обстановка, — продолжил Рогозин, и Кораблёв увидел, как полковник цепляется пальцами за край стола. — Противник наносит ядерный удар. СПРН зафиксировала массированный пуск баллистических ракет с территории Западной Европы и акватории Северной Атлантики. Ответный удар РВСН осуществлён. Наша задача, стратегическая авиация, второй эшелон возмездия. Цели расположены на территории Польши, Прибалтики и Германии и представляют собой объекты военной инфраструктуры НАТО.
Рогозин замолчал и облизнул губы. Потом добавил, тише, почти себе под нос:
— Товарищи, я обязан вам сказать. По нашим данным, удар возможно будет и по нашим базам. Энгельс в списке первоочередных целей. У нас есть время, потому что мы подняты заблаговременно. Но базы, на которой вы стоите, через некоторое время может не стать. Ваши семьи эвакуируются по гражданской обороне, но я не могу гарантировать ничего. Никто не может.
Он произнёс это глядя в карту, не в зал. Хуснутдинов рядом поднял голову, посмотрел на командира, потом снова уставился в пол. Кто-то в третьем ряду издал звук, не слово и не стон, а нечто среднее. Некий хриплый выдох через стиснутые зубы.
Кораблёв почувствовал, как пол под ним качнулся. Не по-настоящему, конечно, пол был бетонный и стоял твёрдо. Но что-то внутри качнулось, и ему пришлось упереться ладонями в колени, чтобы удержать тело неподвижным. Он подумал: нет. Это невозможно. Этого не может быть. Так не бывает. Так бывает в кино, в книгах, на штабных учениях, где всё написано на бумаге и бумагу можно порвать. Но не здесь. Не с ним. Не с Алиной. Не с Настькой, которой три дня от роду.
Он загнал эту мысль обратно, как загоняют снаряд в казённик. Закрыл затвор. Запер.
«Не верю. Просто не верю».
Да, Кораблёв слышал слова, понимал их значение, но что-то внутри, какой-то предохранитель, не давало им проникнуть в ту часть сознания, где жили эмоции. Он сидел прямо, руки на коленях, и смотрел на Рогозина так, как смотрел на него на каждом предполётном брифинге. Привычка. Выучка. Двенадцать лет вколачивания в подкорку простого принципа, что приказ получен и приказ выполнен. Между двумя этими точками нет места для вопросов.
Хуснутдинов принялся раздавать конверты. Красные, плотные, с сургучными печатями. Кораблёв взял свой, и пальцы ощутили вес бумаги.
Руки, которые брали конверт, были совершенно спокойны. Он отметил это со странным отстранённым удивлением, будто смотрел на себя со стороны. Вот майор Кораблёв берёт красный конверт, вот его пальцы ложатся на сургуч, вот он ломает печать. Ни малейшей дрожи. Двенадцать лет службы превратили тело в механизм, который работает независимо от того, что происходит у механизма внутри.
Он вытащил лист. Координаты, позывные, маршрут. Глаза выхватили знакомые обозначения. Точка пуска над Балтикой. Цели назначались две, авиабаза Ласк в Польше и база ПРО в Редзиково. Ракеты Х-102, модификация со специальной боевой частью. «Специальная боевая часть». Три слова, за которыми стояло то, о чём он старался не думать. Мощность каждой составляла двести пятьдесят килотонн. Двенадцать Хиросим в одном обтекаемом корпусе, спящем в барабанной пусковой установке у него в грузоотсеке.
— Дим, — позвал Лапин, наклонившись к его уху.
Кораблёв повернулся. Женя держал свой лист и водил по нему пальцем, и палец оставлял влажный след на бумаге.
— Маршрут через Смоленск, Калининград, выход на рубеж пуска над нейтральными водами. Дальность хватает с запасом. Но обратно куда?
— Разберёмся, — ответил Кораблёв, и сам не узнал своего голоса.
Лапин кивнул, но не отвернулся. Он смотрел на Дмитрия, и в его взгляде читался вопрос, который штурман не задал вслух. Вопрос, который не имел отношения к маршруту, к координатам и к тактике. Человеческий вопрос, на который не существовало ответа. Кораблёв выдержал этот взгляд и чуть заметно покачал головой. Не сейчас. Потом. Если будет потом.
Вокруг них экипажи поднимались со стульев. Движение было почти синхронным, но не спокойным. Кто-то ронял планшет и поднимал его слишком резко. Кто-то дважды проверял карман, в котором лежал конверт. Капитан Рябцев из пятого экипажа застыл на месте и смотрел в свой лист, и Кораблёв увидел, как его губы шевелятся, беззвучно, словно он молится. Может, и молился.
Рогозин отпустил экипажи. У двери Кораблёв обернулся. Полковник всё ещё стоял у карты, одной рукой опираясь на стол. Другая рука висела вдоль тела, и пальцы сжимались и разжимались, медленно, ритмично, как будто он пытался что-то удержать.
В коридоре Дмитрий чуть не столкнулся с Волковым. Серёга шёл быстро, почти бежал, и на ходу запихивал конверт во внутренний карман комбинезона. Он остановился, схватил Кораблёва за рукав и заговорил, быстро, сбивчиво, не похоже на себя.
— Дим, ты слышал? Ты слышал, что он сказал? По Саратову, Дим. По Саратову.
— Слышал.
— У меня Маринка. И Данька. Данька в садик только пошёл. Три недели как пошёл, Дим.
Кораблёв сжал его плечо. Сильно, до побелевших костяшек.
— Серёга. Сейчас, полоса, кабина. Больше ничего. Слышишь? Больше ничего.
Волков посмотрел на него, и глаза у него были, как у человека, которого ударили в солнечное сплетение, широко раскрытые, невидящие, мокрые. Потом он сглотнул, кивнул и пошёл дальше по коридору, быстрыми неровными шагами.
Кораблёв смотрел ему вслед и понимал, что через минуту ему самому придётся делать то же самое. Идти. Бежать. Забираться в кабину. Запускать двигатели. Лететь. Стрелять. Всё это, со знанием того, что Алина и Настька, может быть, находились в опасности. Что роддом на Аткарской, голубое здание с тополями во дворе, превратился в пыль и пепел. Что розовый кулачок, сжимавшийся у стекла, может разжаться навсегда.
Нет. Он не знает этого наверняка. Никто не знает. Может, ещё не был произведён пуск. Может, её успеют эвокуировать. Может, роддом увезут первым. Может быть. Может быть вообще не ударят туда.
Он держался за это «может быть», как утопающий держится за обломок доски, и шёл к выходу, и ноги несли его сами.
С другой стороны, что Дмитрий мог сделать. Это где-нибудь в американском кино главный герой, наплевав на приказ, бросился бы спасать свою семью, прорываясь через трудности и неприятности. И в итоге у него всё бы получилось. Они бы уезжали к горизонту, на фоне ядерного гриба, счастливые и живые. Но в реальной жизни всё работает далеко не так.
На лётном поле ветер усилился. Он нёс запах мокрой земли и выхлопа авиационного топлива РТ. Тяжёлый, маслянистый, знакомый до последней молекулы. Кораблёв бежал к своей машине, бортовой номер 14, и видел её даже в темноте, угадывал по силуэту, по характерному изгибу крыла, по тому, как свет рулёжных огней ложился на белую обшивку. Масса пустого самолёта около сто семнадцать тонн, двести семьдесят пять при полной загрузке. Четыре двигателя НК-32-02, каждый по двадцать пять тысяч килограмм-сил тяги на форсаже. Размах крыла при полном раскрытии составлял пятьдесят пять метров. Он знал эти цифры, как знал собственное имя.