— В рассыпную! — заорал Король, но было поздно.

Крупнокалиберный пулемет заговорил. Звук был таким, словно гигантский молот бил по наковальне. БУМ-БУМ-БУМ-БУМ.

Каждая пуля весила как граната. Попадание в человека не оставляло раны, оно просто аннигилировало цель.

Звук этого оружия отличался от всего, что «Головорезы» слышали раньше. Это был не треск автомата и не хлопок дробовика. Это был утробный, тяжёлый грохот, от которого вибрировала грудная клетка и сбивалось дыхание. Каждый выстрел ощущался физически, как удар кулаком в солнечное сплетение. Между очередями стоял высокий, звенящий гул перегретых стволов, и от турели поднимался дрожащий столб раскалённого воздуха.

Первая очередь прошла по толпе мародеров, которые пытались вскрыть упавший грузовик. Эффект оказался чудовищным. Финна разорвало пополам. Стоящего рядом с ним ветерана по кличке Кастет превратило в кровавую пыль вместе с дверью, которую он пытался выломать.

Тела разлетались шматами. Оторванные руки, ноги, куски внутренностей шлепались на раскаленный асфальт. Кровь мгновенно закипала на броне.

— Подавить точку! — орал в бешенстве Король, разворачивая джип. — Стреляйте по турели, идиоты!

Но подавить «Голиафа» было нечем. Пули из автоматов отскакивали от щитка пулеметчика, как горох. А пулемет продолжал свою жатву.

Он перевел огонь на легкую технику. Багги Шрама получил попадание в двигатель. Блок цилиндров вылетел через капот, машину охватило пламя. Шрам вывалился из кабины, объятый огнем, и катался по песку, дико вопя, пока очередная пуля 14.5 калибра не прекратила его мучения, оторвав ему голову.

Это была бойня. Чистая, технологичная бойня. Бандиты, привыкшие грабить беззащитных путников или слабые караваны, столкнулись с военной мощью Лазури.

С автобуса тоже открыли шквальный огонь. Там распахнулись бойницы, и десятки стволов создали плотную стену огня, не давая никому подойти ближе ста метров.

— Назад! Отходим!

Король понял, что это конец. Жадность затуманила ему разум, и теперь он платил за это кровью своих людей.

— Всем назад!

Но отступить было непросто. Пулеметчик на крыше «Голиафа» работал методично, отсекая пути отхода.

Один из молодых, парень по имени Рик, в панике бросил байк и побежал к скалам. Глупая ошибка. Пулеметная очередь настигла его в спину. Первая пуля ударила в бедро, оторвав ногу ниже колена. Рик упал, крича и пытаясь ползти на руках. Вторая пуля ударила в землю перед ним, засыпав глаза песком и щебнем. Третья попала в живот, превратив его торс в месиво.

Воздух пах горелой плотью и жженой резиной. Грохот выстрелов заглушал даже мысли. Кровь с ошмётками брызгала на песок.

Король, прикрываясь корпусом своего джипа, вел беглый огонь, пытаясь дать шанс остальным уйти. Рядом с ним разорвался снаряд из подствольника. Осколок рассек ему щеку. Кровь залила воротник.

— Уходим! Все в каньон! — орал он в рацию.

Остатки банды разворачивались в хаосе. Мотоциклы сталкивались друг с другом. Кто-то бросал раненых товарищей, кто-то пытался затащить их на задние сиденья.

Дьявол, который все это время держался на дистанции, первым понял, что дело дрянь, и уже уводил свой отряд по боковому ответвлению, спасая технику. Бык же, где-то в дыму, ревел от бессильной ярости, паля из двух стволов, пока его буквально силой не оттащили свои же, закинув на броню уцелевшего пикапа.

Турель «Голиафа» замолчала только тогда, когда последний байк скрылся за поворотом скалы. Но эхо выступов еще долго гуляло по ущелью.

На дороге остались лежать перевернутый грузовик, дымящиеся остовы джипов и полтора десятка тел в изодранной коже и джинсе. Над ними уже начинали кружить стервятники, мутировавшие грифы с размахом крыльев в три метра.

Охранники каравана даже не стали преследовать. Они вышли из машин. Люди в глухих шлемах и броне, похожие на роботов. Спокойно, без эмоций, они начали добивать раненых бандитов одиночными выстрелами в голову. Контроль.

— Груз цел? — спросил голос по внутренней связи каравана.

— Модуль 3 поврежден, утечка хладагента. Потеряем 10% биоматериала. Остальное в норме.

— Принято. Перегружаем уцелевшее, сбрасываем балласт. У нас график.

Они действовали как машины. Для них это был не бой, а досадная задержка в расписании поставок.

Один из охранников, сняв глухой шлем, оказался женщиной. Короткий ёжик волос, жёсткое, высушенное лицо, глаза пустые, как стёкла. Она прошла между телами бандитов, методично собирая оружие и складывая его в аккуратную кучу. У одного из мертвецов на шее висел медальон, внутри которого оказалась выцветшая фотография маленькой девочки. Женщина посмотрела на снимок, на секунду задержав взгляд, затем аккуратно положила медальон обратно на грудь убитому. Единственный жест, отличивший её от машины.

— Кэп, может, стоило бы доложить в Лазурь о нападении? — спросил молодой охранник, нервно переминаясь с ноги на ногу. — Они могут устроить ещё одну засаду дальше по Артерии.

— Командование получит отчёт по прибытии, — ответила женщина, надевая шлем обратно. — До тех пор это наша проблема. И мы её решили. По машинам.

Молодой охранник бросил последний взгляд на поле боя, на тела, на кружащих стервятников, и его стошнило прямо в шлем. Ветеран рядом молча протянул ему тряпку.

— Привыкнешь, — сказал он. — А если нет. Тогда попросись в логистику.

***

Солнце здесь не грело, оно пыталось убить. Белесое, выцветшее небо напоминало катаракту на глазу мертвеца. Раскаленный диск висел в зените, поливая радиационным жаром бесконечные мили спекшегося песка и оплавленных скал. Воздух дрожал над горизонтом, искажая перспективу, превращая далекие руины в пляшущих призраков. В центре этого безжалостного ландшафта, как гноящаяся язва на теле умирающей планеты, приютился городок. На довоенных картах он, возможно, имел красивое имя, но местные называли его просто Яма.

Здесь время текло иначе. Оно измерялось не часами, а глотками тухлой воды и количеством патронов в магазине. Яма жила за счет мародерства и торговли тем, что удавалось вырвать у пустыни. Вдоль единственной улицы, заваленной мусором и костями мелких грызунов, жались друг к другу лачуги, собранные из ржавых листов профнастила и кусков фюзеляжей разбитых самолетов. Ветер здесь никогда не стихал. Он нес песок, который забивался в поры. Скрипел на зубах и стачивал кожу до мяса.

В Яме не было закона, но были правила. Неписаные, жестокие, зато понятные каждому. Не воруй у своих, если не можешь защитить украденное. Не трогай чужую женщину, если не готов убить её мужчину. Не лги вожаку, потому что он узнает, и тогда ложь станет последним, что ты скажешь. Споры решались поединком, долги выбивались кулаками, а правосудие вершилось на главной площади, где стоял столб с вбитыми в него крюками. К этим крюкам привязывали провинившихся и оставляли на солнце. Иногда на час, а иногда навсегда.

Население Ямы колебалось между сотней и полутора сотнями душ, в зависимости от сезона, болезней и настроения вожака. Были здесь механики, способные собрать двигатель из мусора. Были лекари, знавшие, какие травы заваривать от лучевой болезни, а какие просто убивают быстрее. Были женщины, торговавшие телом или готовкой, а иногда и тем и другим одновременно. Были дети, худые, большеглазые, с рахитичными ножками, которые играли среди свалок металлолома, не зная, что когда-то дети играли в парках с зелёной травой.

Сюда стекались те, кому больше некуда было идти, и те, кто искал смерти, но был слишком труслив, чтобы покончить с собой. В Яме пахло переработанным машинным маслом, спиртом, потом и страхом. Но сегодня страх уступил место другому запаху, запаху крови и грядущей бойни.

Двери бара «Последний Глоток» были сорваны с петель еще полгода назад во время пьяной драки, и теперь проем занавешивали тяжелой шкурой брамина, облепленной мухами. Внутри стоял густой, почти осязаемый смрад, смесь переработанного машинного масла, самогона из кактусов, немытых тел и металлического привкуса свежей крови.

Король окончательно превратился в падаль. Его массивное тело, еще хранящее тепло жизни, занимало почти весь бильярдный стол, сукно которого давно потеряло зеленый цвет под пятнами мазута и пива. Теперь к этим пятнам добавилась густая, темная лужа, медленно капающая на дощатый пол. В груди бывшего вожака зияла дыра размером с грейпфрут. Свинцовый привет от крупнокалиберного «Браунинга». Ошметки легких и раздробленные ребра торчали наружу вперемешку с обрывками кевлара, который не спас.

Кто-то уже успел стянуть с него часы и ботинки. Мародерство в Яме считалось не грехом, а формой уважения к ресурсам.

Вокруг стола, словно стая гиен, ожидающая, когда лев сдохнет окончательно, собралась банда. Три десятка отбросов пустоши. Здесь находились и ветераны с пропитыми рожами, и молодые «мясные щиты», чья жизнь обычно стоила меньше обоймы.

У барной стойки, нервно протирая стакан грязной тряпкой, стоял Тощий Пит, бармен с протезом вместо нижней челюсти.

Протез Пита был сделан из алюминиевой пластины, выгнутой по форме лица и закреплённой ремнями на затылке. Когда он говорил, то пластина двигалась вверх-вниз с тихим скрежетом, и слова выходили невнятными, шепелявыми. Нижнюю челюсть он потерял четыре года назад, когда предыдущий вожак, тот, что был до Короля, засунул Питу в рот ствол обреза и спросил, куда делась бутылка бренди. Пит сказал правду, но палец на спусковом крючке дрогнул. Да и вообще, он должен быть благодарным, что остался в живых.

— Опять кровь на моём столе, — проворчал Пит, глядя на труп Короля с отвращением хозяина, которому испортили мебель. — Третий вожак за два года. Может, кто-нибудь уже умрёт на улице, а?

Никто ему не ответил. К ворчанию Пита давно привыкли, как к скрипу половиц.

В углу шептались двое: Кривой, одноглазый снайпер, и Крыса, мелкая, жилистая девка с выбритыми висками и рюкзаком, полным медикаментов.

Кривой потерял глаз не в бою, а по собственной глупости. Лет пять назад, ещё до присоединения к «Головорезам», он пытался разобрать довоенную кассетную мину, чтобы извлечь из неё взрывчатку. Мина сработала. Левый глаз превратился в кашу, а правая сторона лица стала похожа на оплавленный воск. Но оставшийся глаз как будто компенсировал потерю. Кривой видел им так остро, что мог попасть белке в зрачок с четырёхсот метров. Если бы белки ещё существовали.

Крыса же пришла в Яму сама, полгода назад, приволочив на спине рюкзак с хирургическими инструментами. Откуда она их взяла, никто не спрашивал. В пустоши лишние вопросы вредили здоровью. Главное, она умела зашивать раны, вправлять кости и даже проводить простейшие операции, используя самогон вместо анестезии. За это её терпели, хотя характер у девчонки был ядовитым, как укус скорпиона.

— Не забудь, — прошипела Крыса Кривому, — если Бык победит, мы сваливаем. У меня пакет собран. Этот мясной шкаф нас всех угробит за месяц.

— А если Дьявол?

— Тогда посмотрим. С ним хотя бы можно разговаривать, не рискуя получить кулаком в зубы.

— Ставлю пять патронов на Быка, — просипел Кривой, сплевывая табак на пол. — Он его просто размажет. Дьявол слишком… сложный.

— Принимаю, — хищно оскалилась Крыса, проверяя остроту скальпеля на ногте. — Бык тупой. Мышцы гниют быстро, а мозги — нет. Дьявол его выпотрошит, как я вчерашнюю консервную банку.

Рядом с ними, привалившись к стене, стоял Хром, амбал с кибернетической рукой, собранной из запчастей погрузчика. Он молча проверял заряд самодельного дробовика, не сводя глаз с трупа Короля. Каждый в этой комнате понимал, сегодня иерархия рухнет, и кто-то поднимется вверх, а кто-то пойдет на корм червям.

Хром был немногословен от природы, а после установки протеза стал ещё тише. Механическая рука, грубая, угловатая, с гидравлическими поршнями вместо мышц и стальными пальцами, способными согнуть арматуру, причиняла ему постоянную, ноющую боль в месте стыка с культёй. Нервные окончания так и не приняли чужеродный металл до конца, и каждое движение отдавало жжением, будто к плечу прикладывали раскалённый утюг. Хром глушил боль алкоголем и таблетками, которые доставала Крыса, но иногда, по ночам, его слышали стонущим в своей каморке.

Свою настоящую руку он потерял под прессом на заводе, где рабов заставляли разбирать довоенную технику. Хром сбежал оттуда, оставив конечность и двух надсмотрщиков с перерезанными глотками. До Ямы он добирался трое суток, зажимая обрубок ремнём и теряя сознание через каждые полчаса. Ржавый, тогда ещё просто механик, а не советник вожака, собрал ему протез из того, что нашлось в мастерской. Работа была грубой, но функциональной. С тех пор Хром считал себя должником Ржавого и молча выполнял его просьбы.

Вокруг стола собралась вся банда. Тридцать мужчин, покрытые шрамами и дорожной пылью. Они были одеты в смесь довоенного армейского снаряжения, кусков автомобильных покрышек и кожи, снятой с неизвестно кого. Каждый был вооружен до зубов. Автоматы висели на ремнях, рукояти пистолетов торчали из набедренных кобур, ножи прятались в сапогах.

На высоком барном стуле, закинув ногу на ногу, восседала Кобра. Титул «королевы банды» обычно означал лишь то, что тебя пускают по кругу последней, но Кобра стала исключением. Она пережила трех предыдущих вожаков и, по слухам, двоим из них помогла отправиться на тот свет.

На ней не было ничего лишнего. Обрезанные джинсовые шорты, едва прикрывающие ягодицы, тяжелые армейские ботинки на высокой шнуровке и кожаный жилет на голое тело. Татуировки, змеящиеся по её шее и ныряющие в ложбинку тяжелой груди, казались живыми в тусклом свете лампочек.

Один из молодых рекрутов, совсем зеленый пацан по кличке Шило, видимо, решил, что смерть Короля отменяет старые табу. Он, шатаясь от едрённого пойла, подошел к ней слишком близко, протягивая руку к её груди.

— Эй, детка, папик сдох, может…

Договорить он не успел. Движение Кобры было размытым пятном. Звук удара, хруст, будто сломали сухую ветку. Шило взвыл, схватившись за вывернутый под неестественным углом мизинец. Девушка даже не встала. Она лениво затянулась самокруткой, выпустила струю едкого дыма прямо в лицо скулящему парню и затушила окурок о столешницу в сантиметре от его носа.