Молчание затягивалось. Его нарушал лишь тихий гул мотора и едва слышные указания, которые Спектор время от времени давал своему шоферу, бразильцу Адриано-Де Соузе, сидевшему за стеклянной перегородкой. Лана смотрела в окно, и пролетающие мимо огни казались ей огнями новой надежды.

«Вот он, твой шанс, — почти беззвучно шептала она себе. — Сам великий Фил Спектор везет тебя к себе домой. Он увидел в тебе что-то настоящее. Он разглядел твой потенциал. Главное, не спугнуть удачу, не сказать глупость, не показаться жалкой».

Она пыталась унять дрожь в руках, вцепившись в сумочку с леопардовым принтом, что находилась перед ней на коленях.

— Так значит, «Королева варваров», — вдруг произнес Спектор, и его голос прозвучал неожиданно громко в тишине.

Глаза в полумраке казались двумя тлеющими угольками.

— Забавно. Я всегда любил сильных женщин. Или думал, что любил. На самом деле, я их создавал.

Он сделал паузу, словно давая Лане возможность оценить глубину сказанного.

— Вы знаете Ронни Беннетт? Голос The Ronettes. Когда я ее впервые услышал, это была просто девчонка из испанского Гарлема. Милая, дерзкая, но… сырая. А я услышал в ней нечто большее. Я услышал в ней каждую разбитую мечту, каждую слезу, пролитую на танцполе. Я построил для ее голоса собор. «Be My Baby», это не песня, это молитва. Это обещание вечной любви, произнесенное на краю пропасти. Я сделал ее богиней. А она… Она в итоге сбежала от меня босиком. Представляете? Богиня, сбежавшая из собственного храма.

Он горько усмехнулся. Лана видела в его силуэте не только эксцентричного гения, но и глубоко одинокого, раненого человека. Его история странным образом перекликалась с ее собственной. Ей тоже когда-то построили маленький храм из обещаний, который потом рассыпался в прах.

— Я думаю, я понимаю, что вы чувствуете, — осторожно сказала она.

Голос женщины звучал ровно, но внутри все дрожало от перспектив открывающегося будущего.

— Когда в тебя верят, это дает невероятные крылья. Но когда потом эти же люди тебя предают… Это больнее всего.

— Предают? — переспросил он. — Милочка, предательство — это основа голливудской пищевой цепочки. Они не предают, они просто… Обедают.

Женщина вдруг решилась. Она должна была показать ему, что она не просто очередная старлетка, ищущая покровительства. Она должна была показать ему свою боль.

— У меня был один фильм, — начала Кларксон, глядя на свои руки. — Не из тех, что вы могли видеть. Маленькая независимая драма. Роль была потрясающая. Женщина, потерявшая ребенка и пытающаяся заново собрать свою жизнь. Режиссер, молодой парень, горел этим проектом. Мы репетировали месяцами у него в гараже. Он говорил, что видит во мне новую Джину Роулендс. Я вложила в эту роль всё. Все свои несыгранные трагедии, все свои слезы. Я похудела на десять килограммов, я перестала спать. Я жила этой героиней.

Она замолчала, и в наступившей тишине был слышен лишь шелест шин по мокрому асфальту.

— И что потом? — тихо спросил Спектор.

— А потом, за неделю до съемок, мне позвонил его ассистент и сказал, что роль отдали другой актрисе. Дочери инвестора. Смазливой девчонке из сериала, которая не могла отличить Станиславского от сэндвича с тунцом. Я приехала на площадку. Я хотела просто посмотреть ему в глаза. А он… он даже не вышел ко мне. Спрятался в своем трейлере. Я стояла под дождем, и смотрела, как эта девочка пытается произнести мои слова, которые я выстрадала. Она была в моем костюме. В тот день я поняла, что в этом городе искусство — это просто слово, которым прикрывают сделки.

Когда она закончила, в салоне повисла тяжелая тишина. Лана боялась поднять глаза. Она обнажила свою самую большую рану, и теперь чувствовала себя уязвимой и глупой. Но Спектор не смеялся. Он протянул руку и накрыл ее ладонь своей. Его рука была неожиданно холодной и сухой, как у рептилии.

— Они вырвали у вас сердце и отдали его на съедение гиенам, — произнес мужчина глухим, полным ярости голосом. — Эти люди… они даже не негодяи. Они пустота. Вакуум. Они ничего не создают, они только потребляют чужую страсть, чужую жизнь. Они кастрировали мою музыку, они растоптали вашу душу. Мы с вами, Лана Кларксон, одной крови. Мы последние из могикан в мире, где правят торговцы.

Он убрал руку и откинулся на спинку кресла, уставившись в потолок.

— Но знаете что? Настоящий талант невозможно убить. Его можно запереть, заставить замолчать, похоронить заживо. Но он будет жить. Как сердце под половицами у Эдгара По. Он будет стучать. И однажды… однажды он вырвется наружу. Вам просто нужен был правильный человек. Тот, кто не испугается этого стука. Тот, кто поможет вам выломать эти проклятые половицы.

Сердце Ланы подпрыгнуло и забилось где-то в горле. Вот оно. Он говорит именно то, что она мечтала услышать всю свою жизнь.

— Вы так думаете? — спросила она срывающимся от волнения голосом.

— Я не думаю, я знаю, — отрезал он. — Я всю жизнь работал с талантами. У меня на них нюх. Мы приедем ко мне, выпьем чего-нибудь, поговорим. Вы расскажете мне о своих мечтах, о тех ролях, которые вы не сыграли. А я… Я подумаю. Возможно, я смогу вам помочь. Может быть, я даже что-то для вас спродюсирую. Фильм. Или даже альбом. Вы когда-нибудь пели, Лана?

— В детстве, — прошептала женщина, ошеломленная открывающимися перспективами.

— Все мы пели в детстве, — загадочно произнес Спектор и снова замолчал, погрузившись в свои мысли. — А потом приходят взрослые и говорят нам, что у нас нет голоса.

Лимузин свернул с шоссе, и за окном потянулись тихие, сонные улицы Альгамбры. Лана смотрела на Фила Спектора, на этого странного, гениального, эксцентричного человека, и видела в нем свое спасение. Она не замечала ни его безумного взгляда, ни агрессивных ноток, проскальзывавших в его голосе, ни холода его руки. Она видела лишь великого продюсера, который собирался дать ей последний, самый главный шанс в ее жизни. Женщина видела родственную душу.

Лимузин замедлил ход и свернул на узкую, обсаженную высокими кипарисами аллею. Впереди, в свете фар, выросла громада дома. «Замок». Это не было преувеличением. Странное, нелепое сооружение с башенками, зубчатыми стенами и узкими, как бойницы, окнами, оно выглядело так, словно его перенесли сюда по ошибке из какой-то мрачной европейской сказки и бросили посреди сонного калифорнийского пригорода. Ворота из кованого железа со скрипом открылись, пропуская машину во внутренний двор.

Когда Адриано открыл для нее дверь, Лана вышла из лимузина и задрала голову. Дом нависал над ней, темный и молчаливый. Лишь в нескольких окнах горел тусклый желтый свет. Воздух был неподвижным и тяжелым, пахло мокрой землей и прелыми листьями. Казалось, само время здесь остановилось.

— Ну вот мы и дома, — произнес Спектор, появившись рядом.

Его голос звучал торжественно.

— Добро пожаловать в мою крепость одиночества. Здесь меня не достанут стервятники.

Взяв женщину под локоть, он повел ее к массивной дубовой двери, которая выглядела так, будто могла выдержать осаду. Она открылась беззвучно, и Лана шагнула внутрь, попав из ночной прохлады в душное, спертое тепло помещения.

Место: Лос-Анджелес.

Время: Начало 1990-х.

Яркий свет софитов безжалостно бил в глаза, заставляя мир за пределами съемочной площадки утонуть в густой, непроглядной тьме. Лана Кларксон сидела за рулем новенького, белого «Мерседеса», припаркованного посреди огромного павильона. На ней сидело элегантное вечернее платье с откровенным вырезом, а ее светлые волосы были уложены в идеальную прическу. Камера медленно наезжала, и по команде режиссера Лана поворачивала голову, одаривая объектив своей самой ослепительной, самой дорогой улыбкой. Улыбкой на миллион долларов.

— Идеально! — раздался голос из темноты. — Снято! Пятнадцатиминутный перерыв!

Лана расслабила мышцы лица, и улыбка мгновенно исчезла, словно ее стерли. Она осталась сидеть в роскошном автомобиле, который никогда не сможет себе позволить, чувствуя себя частью реквизита. Дела шли не то чтобы хорошо. Конечно, были контракты: она рекламировала спортивную одежду для Nike, появлялась в каталогах для универмагов Kmart, улыбалась с плакатов, продвигая газировку. Это была работа, она приносила деньги, но это было не то, о чем она мечтала. Каждая рекламная съемка оказывалась для нее болезненным напоминанием о том, что ее настоящая мечта, большое кино, ускользала, как песок сквозь пальцы.

Мысли снова и снова возвращались к прослушиванию, которое состоялось на прошлой неделе. Это была роль, о которой она грезила. Сложный, драматический персонаж. Не просто очередная красотка с голым бюстом, а женщина с судьбой. Она готовилась неделями, репетировала до хрипоты, вложила в короткий отрывок всю свою душу.

После пробы известный режиссер, седовласый мэтр с уставшими глазами, подозвал ее к себе. Он долго молча смотрел на Кларксон, и сердце Ланы то замирало от надежды, то падало в пропасть.

— Вы знаете, мисс Кларксон, — сказал он наконец, мягко, почти по-отечески. — У вас совершенно невероятное лицо. Просто создано для крупного плана. В нем есть и трагедия, и сила, и какая-то детская наивность.

Лана почувствовала, как ее захлестывает волна ликования. Он увидел! Он понял!

— Но, к сожалению, — продолжил режиссер, и его слова прозвучали как приговор, — вы не тот типаж. Абсолютно. Нам нужна девушка попроще, соседская девчонка. А вы… вы выглядите как звезда. Даже когда пытаетесь казаться обычной. Простите.

Он развернулся и ушел, оставив ее одну посреди пустого коридора. «Выглядите как звезда». Эта фраза, которая должна была быть комплиментом, стала ее проклятием. Это был не первый раз, когда она слышала подобное. Слишком яркая, слишком красивая, слишком характерная. Она являлась товаром, который не вписывался ни в одну полку.

Вечером, в своей маленькой съемной квартире, она сбросила с себя дизайнерское платье, которое ей подарили на съемках, и рухнула на диван. Глядя в потолок, она пыталась сдержать слезы, но они сами покатились по щекам, оставляя темные дорожки на пудре. Это были слезы не обиды, а бессилия. Кларксон оказалась заперта в клетке своей собственной внешности, вынужденная продавать улыбку по частям, в то время как ее душа, душа настоящей актрисы, оставалась невостребованной.

Она свернулась калачиком, и ее плечи затряслись от беззвучных рыданий. В этот момент девушка чувствовала себя самой одинокой на свете, забытой в огромном городе, который обещал ей славу, но вместо этого медленно выпивал из нее жизнь.

Место: Особняк Фила Спектора, «Пиренейский замок» на бульваре Южная Пиренейская в Альгамбре.

Время: Примерно 3 утра, 3 февраля 2003 года.

Огромный холл «Пиренейского замка» тонул в полумраке. Лунный свет, пробиваясь сквозь высокие окна, выхватывал из темноты причудливые силуэты: рыцарские доспехи, массивные канделябры и бесчисленные стопки музыкальных наград, покрытых толстым слоем пыли. Воздух был тяжелым и спертым, пропитанным запахом алкоголя, мебели и увядшей славы.

Фил Спектор усадил Лану в громоздкое, похожее на трон кресло из темного дерева, а сам, шаркая, прошелся к бару и налил им очередной, уже не поддающийся счету, бокал бренди, а своей гостье шампанского.

Продюсер выглядел возбужденным. Движения стали резкими и порывистыми, а в маленьких глазках появился лихорадочный, нездоровый блеск. Лана сидела не двигаясь. Первоначальное любопытство и робкая надежда сменились нарастающей, липкой тревогой. Атмосфера этого дома, этого мавзолея, давила на нее, заставляя плечи невольно вжиматься в спинку кресла.

— Так ты говоришь, «Королева варваров»…

Он обернулся к ней, сделав большой глоток. Голос стал громче, потеряв вкрадчивость.

— Я ведь не солгал тебе в клубе. Я действительно помню этот фильм. Дешевка, конечно. Трэш категории «Б для подростков». Но ты там была хороша. Настоящая амазонка. Дикая и необузданная.

Он сделал паузу и подошел ближе, вторгаясь в ее личное пространство.

— Тебе, наверное, было нелегко сниматься в этих сценах… Почти обнаженной?

Вопрос был прямым, каким-то сальным. Лана почувствовала, как краска заливает ее щеки, но она заставила себя держать голос ровно.

— Это просто работа, Фил. Часть профессии. Когда ты в образе, ты не думаешь об этом. Ты актриса, ты играешь роль.

— Не думаешь? — хрипло рассмеялся он, и смех этот прозвучал в мертвой тишине зала особенно жутко. — Брось, детка\! Вся съемочная группа пялилась на тебя. Они пускали слюни. Они смотрели не на актрису, а на полуголую блондинку, на твои сиськи, на твою задницу. Признайся, это так\! Этот мир жесток к красивым женщинам. Он хочет их раздеть, выставить напоказ, а потом выбросить, когда они ему наскучат.

Поведение Спектора становилось все более агрессивным и непредсказуемым. Он принялся ходить по комнате из угла в угол, как зверь в клетке, жестикулируя бокалом так, что темные капли бренди летели на персидский ковер.

— Они сожрали меня\! Понимаешь ты?\! Сожрали и выплюнули кости\! Я подарил им «Стену звука», я создал саундтрек для целого поколения, а они вышвырнули меня, как ненужный хлам\! Теперь я сижу здесь один, в этом мавзолее, в этом гребаном замке, который я построил, чтобы спрятаться от их ничтожества\! А они слушают свою пластмассовую дрянь и даже не помнят, кто такой Фил Спектор\!

Лана ощущала, как по спине пробегает настоящий холод. Его одиночество было осязаемым, но оно было злым, ядовитым, пропитанным паранойей. Она попыталась его успокоить, инстинктивно выбрав ту же тактику, что и с капризными режиссерами или пьяными гостями в клубе.

— Фил, это не так. Ты легенда. Твоя музыка будет жить вечно. Тебе не нужно никому ничего доказывать.

Она встала, чувствуя острую необходимость уйти.

— Может, тебе стоит немного отдохнуть? Уже почти утро. Мне, наверное, лучше уехать. Вызови, пожалуйста, такси.

Ее слова словно ударились о невидимую стену. Он резко остановился и вперил в женщину безумный взгляд. Лицо исказилось.