—… шестнадцать двести тридцать один, шестнадцать двести тридцать один, шестнадцать…

Одно число. Снова и снова. Шестнадцать двести тридцать один.

— Координата, — вслушался учёный, делая предположение. — Или частота. Или индекс. Я не понимаю контекста.

Парень вдруг поднял голову. Его глаза уставились на Малявина, но фокус зрачков находился не на его лице. Зрачки смотрели дальше, сквозь, за, на что-то, расположенное позади учёного, но не в коридоре, а в направлении, которого в коридоре не существовало.

— Вы вернулись, — пробормотал парень.

Профессор вздрогнул.

— Мы только пришли, — ответил он машинально.

— Нет. Вы уже уходили. И вернулись. Я видел.

Парень говорил монотонно, без пауз, очень странно.

— Вы уходили через стену. Которая тонкая. Потом вернулись через пол. Который тоже тонкий. Потом ушли снова. Через потолок. А теперь вы здесь. Опять. Или ещё. Я не знаю, какое сейчас.

— Какое «сейчас», что?

— Время. Оно тут не в одну сторону. Оно как коридор. Можно идти туда и обратно. Только мы не ходим. Мы стоим. А оно идёт мимо. В обе стороны. Одновременно.

Малявин присел перед ним на корточки.

— Как тебя зовут?

— Старшина Бельский. Техник второй категории. Обслуживание криогенных контуров.

— Бельский, послушай меня. Ты можешь двигаться? Встать?

— Могу. Но не хочу.

— Почему?

— Когда я двигаюсь, я теряю свою форму. Становлюсь тонким. Как они.

Он кивнул на линии в коридоре.

— Если я сижу тихо, я остаюсь. Целым. Трёхмерным. Но стоит пойти, и пространство меня… режет. На слои.

Его голос не дрожал. Не срывался. Он говорил так, как говорят люди, прошедшие через панику, через крик, через отчаяние и вышедшие на ту сторону, где остаётся только ровная, тусклая констатация факта. Я видел таких после контузий. Те же глаза, присутствующие, но уже не вполне здешние.

— Остальные? — кивнул на трёх других людей в лаборатории майор.

— Доктор Черенкова, — указал на женщину за столом Бельский. — Она не говорит. Уже давно. Она… смотрит. На что-то, чего я не вижу, хотя я вижу больше, чем раньше. Лейтенант Гущин, тот, у стойки. Он улыбается, но это не он улыбается. Это его лицо делает это само. Он внутри кричит. Я слышу. Не ушами. Я слышу его крик в… другом направлении. Как будто звук идёт не по воздуху, а по чему-то ещё. По полу. По времени. Не знаю.

Малявин поднялся. Его лицо стало серым.

— Бельский, мне нужно попасть в главный зал управления. К магнитам. Ты знаешь дорогу отсюда?

— Знаю. Но вы не пройдёте. Там… хуже. Там стен почти нет. И люди… не все сидят тихо. Некоторые ходят. Рогозин ходит.

— Рогозин жив?

— Если это можно назвать так. Он ходит. Но он ходит не как мы. Он ходит… во все стороны. Одновременно. Он стал… тонким и широким одновременно. Как если бы он научился быть в нескольких местах. Но это не он. Это его проекции. Много проекций. И каждая двигается по-своему.

— Он опасен?

Старшина посмотрел на Малявина теми своими далёкими глазами.

— Все они опасны. Не потому что хотят. Они не хотят. Они не могут. Хотеть. Их воля, она тоже размазана. По измерениям. Они двигаются не потому, что решают двигаться. Они двигаются, потому что их четырёхмерные траектории пересекают наше пространство. Как маятник. Они качаются «мимо» нас. И если вы окажетесь на пути, когда их «слой» проходит через вашу точку…

— Что тогда?

— Тогда они пройдут через вас. И вы тоже станете тонким.

Тишина.

— Рудаков, — обернулся к одному из бойцов Скворцов, крепкому рыжеволосому парню. — Связь.

Рудаков, связист, достал гарнитуру Р-168. Попытался выйти на поверхность. Статика. Белый шум. Ни одного сигнала.

— Глушит, — произнёс он. — Частоты забиты. Не помехами, а… чем-то. Как будто радиоволны отражаются от невидимых стен. Эхо на всех диапазонах.

— Электромагнитные волны ведут себя так же, как свет, — догадался Малявин. — Преломляются, отражаются от гиперповерхностей. Связи с поверхностью не будет, пока мы внутри аномалии.

Майор помолчал. Потом повернулся ко мне.

— Олейников, ты всё фиксируешь?

Я кивнул. Мой журнал пополнялся записями. Но я заметил странность. Чернила растекались по бумаге неравномерно. Линии букв казались чёткими в одном направлении и размытыми в другом, как будто бумага имела разную плотность в разных осях. Я перешёл на карандаш.

— Пишу, — подтвердил я.

— Хорошо. Идём дальше.

Мы оставили Бельского в лаборатории. Он не просил нас остаться. Не просил взять его с собой. Старшина просто снова обхватил колени и начал раскачиваться, бормоча своё число.

***

Путь от лабораторного блока к главному залу управления проходил через длинный коридор, обозначенный на схеме как «переход А-7». Двести метров прямого хода. По схеме.

Мы прошли его за час. Пространство здесь менялось каждые несколько шагов. Стены дышали. Не в метафорическом смысле. Они буквально расширялись и сужались в ритме того подспудного гула, который вибрировал в наших костях. Потолок то опускался, заставляя пригибаться, то уходил вверх, растворяясь в темноте, которая казалась не отсутствием света, а наличием чего-то, что поглощало фотоны. Пол под ногами местами становился мягким, не от разрушения, а от разреженности. Атомы бетона расходились, и подошва ботинка чуть проваливалась, будто ступала по плотному песку.

Фонари вели себя непредсказуемо. Их лучи изгибались, расщеплялись, иногда описывали петли и возвращались к источнику. Один раз я осветил стену слева от себя, а пятно света появилось на потолке справа и чуть впереди. Малявин объяснил, что фотоны двигались по геодезическим линиям искривлённого пространства, и «прямо» в данной точке означало «по дуге через четвёртое измерение».

Мы научились ориентироваться по гулу. Учёный считал пульсации. Каждый «вдох» поля длился примерно сорок семь минут, затем следовал «выдох», когда аномалия чуть отступала, и мы могли двигаться увереннее. Между «вдохами» геометрия становилась почти нормальной, достаточно, чтобы не терять направление. Но каждый новый «вдох» захватывал чуть больше объёма, чуть больше пространства, чуть больше реальности.

На двенадцатой минуте перехода мы потеряли Чалого.

Ефрейтор Чалый шёл замыкающим. Невысокий, молчаливый. Я не слышал, чтобы он сказал хоть слово за всё время операции. А потом боец просто исчез.

Не было звука. Не было крика. Кравченко, шедший предпоследним, обернулся и обнаружил за собой пустой коридор. Чалого не стало, как будто его стёрли ластиком.

— Стоять, — поднял кулак майор. — Чалый, приём.

Тишина в наушниках.

— Чалый!

Мы развернулись. Фонари осветили коридор позади. Пуст. Ни тела, ни снаряжения, ни следов. Только бетонные стены и трубы.

— Он не мог отстать, — говорил быстро, сбивчиво Кравченко. — Он шёл в трёх метрах за мной. Я слышал его шаги. Потом перестал слышать.

— Смотрите, — указал на стену Малявин.

На высоте полутора метров, в толще бетона, виднелось нечто. Я присмотрелся. Срез. Поперечный. Круглый, сантиметров двадцать в диаметре. Мышечная ткань, бежево-розовая, с прожилками жира и тёмными просветами сосудов. Рисунок фасций. Фрагмент кости, белый, с жёлтой сердцевиной костного мозга.

Это было бедро. Человеческое бедро в поперечном разрезе. Оно виднелось в стене, как ископаемое в породе.

Кравченко отшатнулся.

— Это Чалый? — прозвучал довольно ровно голос Скворцова, но я видел, как дёргается щека, нерв.

— Вероятно, — Малявин приложил интерферометр к стене. — Он сместился. Его траектория отклонилась в четвёртое измерение, и он… «вошёл» в стену. Физически он, скорее всего, цел. Но его координаты сдвинулись. Он сейчас «внутри» стены, в том смысле, что его четырёхмерное тело пересекает объём бетона. Мы видим только тот срез, который остаётся в нашем трёхмерном пространстве.

— Он жив вообще?

— Ткань выглядит жизнеспособной. Сосуды пульсируют. Но я не могу до него добраться. Он… не здесь.

Майор простоял перед стеной двадцать секунд. Потом отвернулся.

— Двигаемся.

Мы почти потеряли ещё одного через пятнадцать минут. Сычёв, один из бойцов первой двойки, начал жаловаться на онемение левой руки. Потом замолчал. Когда я обернулся, он стоял, прижав руку к телу. Рукав комбинезона слева выглядел… плоским. Как будто под ним не было руки. Ткань облегала пустоту.

— Сычёв, — позвал Скворцов.

Боец поднял правую руку, нормальную, с пальцами, с ногтями. Левую он не мог поднять. Потому что левая стала двумерной. Она по-прежнему существовала, она висела вдоль тела, но в ней не осталось толщины. Если Сычёв поворачивался левым боком, рука исчезала, превращаясь в невидимую линию.

— Твою мать, я её совсем не чувствую, — пояснил он.

Голос спокойный. Слишком спокойный.

— Как будто отнялась. Но я вижу её. Если смотрю спереди, то она на месте. Просто… пустая.

— Топологический сдвиг, — пробормотал Малявин. — Локальное вращение координатной оси. Его рука «повернулась» в четвёртое измерение, как страница книги, если смотреть с торца.

— Его можно вылечить?

— Если отключить поле, возможно. Но чем дольше он находится в аномалии, тем больше его тело будет сдвигаться.

Сычёв продолжил идти. Правой рукой он держал автомат. Левая свисала плоской лентой, не отбрасывая тени.

— Тогда нам нужно поспешить, пока все мы ещё целы.

***

Зал управления находился за третьим гермозатвором. Перед ним расширялся вестибюль, овальное пространство с низким потолком и четырьмя массивными колоннами, поддерживающими свод. Здесь горел свет. Не аварийный, не фонарный. Свет шёл отовсюду и ниоткуда, ровный, белый, без источника. Он заливал вестибюль, как вода заполняет бассейн, и в нём не существовало теней.

— Откуда? — огляделся Ноговицын.

— Фотоны попадают сюда из других частей объекта через искривлённое пространство, — пояснил Малявин, прищурившись. — Свет из лабораторий, из коридоров, отовсюду. Он преломляется гиперповерхностями и фокусируется здесь. Это линза. Случайная четырёхмерная линза.

И тогда мы увидели Рогозина. Нет. Мы увидели Рогозиных.

Он стоял у гермозатвора. И одновременно сидел у колонны справа. И одновременно лежал на полу в центре вестибюля. И одновременно двигался вдоль левой стены, волоча ноги. Четыре фигуры. Одинаковые лица, худое, с впалыми щеками, с незажжённой сигаретой, зажатой в пальцах. На каждом из четырёх одна и та же серая водолазка и одни и те же мятые брюки. Но каждая фигура делала что-то своё. Одна стояла неподвижно. Другая раскачивалась. Третья лежала, свернувшись. Четвёртая шла, натыкаясь на стены, разворачиваясь, идя снова.

— Сразу четыре, — ошеломлённо пробормотал я.

— Это не четыре человека, — пояснил Малявин, не отрывая взгляда. — Это одно четырёхмерное тело. Мы видим его проекции. Как если бы вы посветили фонарём на сложную скульптуру с разных сторон. Тени разные, но скульптура одна.

Ходячая проекция Рогозина повернула голову в нашу сторону. Или она с самого начала смотрела на нас, а мы только сейчас оказались в поле её зрения. Лицо не выражало ничего. Глаза, открытые, расширенные, с зрачками, заполнившими почти всю радужку, смотрели на нас и сквозь нас. Губы его шевельнулись.

— Не сюда, — произнёс он.

Голос дошёл не спереди. Он дошёл сверху, справа и с опозданием в полсекунды, от стоящей проекции. Звуковые волны блуждали по вестибюлю, отражаясь от невидимых плоскостей.

— Рогозин, — позвал Малявин. — Александр Викторович. Это я. Лев Борисович. Помните? Калибровка. Прошлый октябрь.

Все четыре проекции одновременно повернули головы. Синхронно, как марионетки на одной нити.

— Малявин, — произнесли слово одновременно четыре рта, но с разной интонацией.

Стоящий, равнодушно. Сидящий, с удивлением. Лежащий, с болью. Ходячий, с чем-то похожим на облегчение.

— Вы пришли. Или придёте. Или приходили. Я путаю.

— Мы здесь сейчас, — сделал осторожный шаг вперёд учёный. — Нам нужно в зал управления. Отключить магниты.

Ходячая проекция остановилась. Стоящая чуть качнулась. Лежащая подтянула колени к груди.

— Нельзя, — оповестили четыре голоса. — Магниты удерживают узел. Если выключить, то узел развяжется. Но не свернётся обратно. Развяжется и расползётся. Кольский. Мурманск. Дальше. Дальше. Пока не кончится энергия. Но энергия не кончится. Она берётся из разницы потенциалов между измерениями. Она самоподдерживающаяся. Я рассчитал. Три раза. Или тридцать. Я считаю постоянно. Здесь у меня много времени. Всё время. Буквально.

— Тогда что делать?

Рогозин, все четверо, молчал минуту. Или секунду. Или десять минут. Время здесь ничего не значило.

— Инвертировать поле, — произнесла лежащая проекция, а остальные три закрыли глаза. — Не выключить. Инвертировать. Поменять фазу на сто восемьдесят градусов. Развёрнутое измерение начнёт сворачиваться обратно. Принудительная компактификация. Но…

— Но?

— Но кто-то должен быть внутри контура. Физически. Чтобы корректировать частоту в реальном времени. Генератор рассчитан на автоматику, но автоматика сдвинулась вместе с пространством. Ручные датчики на пульте всё ещё в нашей фазе. Я проверял. Но я не могу до них дойти. Я… везде и нигде. Мои руки проходят сквозь пульт. Нужен кто-то трёхмерный. Кто-то, кто ещё не сдвинулся.

Малявин повернулся к нам. Его лицо в безтеневом свете вестибюля казалось маской, вылепленной из воска.

— Я знаю систему. Я калибровал резонатор. Я могу это сделать.

— Профессор, — встал перед ним Скворцов. — Вы понимаете, что он сказал? Кто-то должен быть внутри контура. Внутри аномалии. Когда измерение начнёт сворачиваться, что произойдёт с этим человеком?

— Если всё сделать правильно, то пространство вернётся в норму, и человек у пульта останется цел.

— А если неправильно?

Малявин не ответил. Он повернулся к Рогозину.

— Александр Викторович, какова вероятность?

— Вероятность чего? — спросили сразу четыре голоса.