Я видел его анфас. Живой человек. С лицом, с формой, с объёмом.

— Ещё шаг вправо, — тихо произнёс Малявин.

Я сделал шаг вправо, возвращаясь в прежнюю позицию, и человек снова сжался в линию. Толщиной в волос. В атом. В ничто.

— Господи, — громко выдохнул Кравченко за моей спиной.

— Это не труп, — говорил ровно учёный, механически, будто зачитывал протокол вскрытия. — Это трёхмерное сечение. Его тело больше не трёхмерно. Оно сдвинулось в четырёхмерное пространство. То, что мы видим, это как… если бы вы разрезали яблоко и положили срез на стол. Мы видим круг. Но яблоко по-прежнему яблоко. Оно просто… не здесь целиком. Мы видим только тот слой, который пересекает нашу трёхмерную плоскость.

Скворцов поднял автомат чуть выше, не целясь в голову, а просто удерживая ствол на линии ближайшего силуэта. Я видел, как у него напряглись мышцы. Для него человек перед нами оставался целью, пока не доказано обратное. Так учили, так работала служба, так выживали.

— Если они двинутся на нас, — произнёс он глухо, не сводя глаз с плоской фигуры, — я открою огонь.

Малявин резко повернулся к нему.

— Не стреляйте.

— Если это угроза, я не стану ждать. Мне всё равно, как вы это называете, проекция или сечение.

Учёный с огромной осторожностью подошёл вплотную к висящему в воздухе силуэту.

— Посмотрите внимательно, — проговорил он. — Мы видим не человека целиком. Только тонкий слой. Как если бы через тело провели бесконечно тонкую плоскость и нам оставили лишь её след. Пуля полетит в этот след, но войдёт не в ту геометрию, к которой вы привыкли.

Скворцов чуть повернул голову.

— Конкретно.

— Конкретно? Ну, вы можете попасть в видимый срез, а ранить ту часть тела, которую мы не видим. Или не ранить вовсе. Пуля уйдёт в смещённый объём, изменит траекторию, выскочит в другом месте. Может даже вернуться нам в спину. Может застрять в воздухе. Может пройти через одного и вспороть другого, хотя между ними три метра пустоты.

Ноговицын тихо выругался.

— Сказки, — пробормотал Кравченко, но без прежней уверенности.

Малявин не обратил внимания.

— Хуже другое, — продолжил он. — Для нас это плоский силуэт. Для поля, полноценный объёмный объект, только повернутый относительно наших осей. Удар пулей, это грубое механическое давление на участок, который удерживается в другой топологии. Вы не убьёте его быстро и чисто. Вы разорвёте связность. Часть тканей останется в нашей фазе, часть потащит в смещённую. Это не выстрел в человека. Это попытка пробить страницу книги и надеяться, что пострадает только одна буква.

Майор перевёл взгляд с силуэта на профессора.

— А если это уже не человек.

— Тогда тем более не стреляйте. Мы не понимаем, как здесь работает импульс. Любой выстрел, это проверка на себе. Пока не прижмёт совсем, держите палец вне спуска.

Скворцов помолчал, потом опустил ствол на несколько сантиметров.

— Хорошо. Огонь только по моей команде. И если я её дам, профессор, вы потом очень быстро объясните, почему я ошибся.

— Если вы её дадите, — проговорил Малявин, не отрывая глаз от силуэта, — объяснять, возможно, уже будет некому.

— А вообще он хоть жив? — спросил Скворцов, с опаской глядя на то, что раньше было человеком.

— Возможно. Его биологические процессы могут продолжаться в полном четырёхмерном объёме. Мы просто не видим остальное.

— Твою мать! Ладно, пошли! Не задерживаемся!

Мы двинулись дальше. Линий стало больше. Пять, десять, пятнадцать. Они висели в коридоре, как струны невидимого инструмента. Каждый раз, делая шаг в сторону, я видел, как линия превращается в человека. И каждый раз это зрелище ударяло по мне заново. Потому что, обходя их, меняя угол, я начинал видеть не только лица.

Один из «срезов» висел под таким углом, что при определённой позиции я увидел не лицо, а внутренность. Срез прошёл сагиттально, от макушки до паха. Я видел позвоночник, рассечённый продольно. Видел спинной мозг, молочно-белый, уходящий вниз. Видел сердце, разрезанное пополам, обе его половины, камеры, клапаны. И сердце сокращалось. Медленно, с интервалом в три или четыре секунды, но сокращалось. Кровь выталкивалась в обрубки аорты и лёгочной артерии, но не вытекала, а исчезала, уходя в направлении, которого не существовало.

Сержант Ноговицын резко отвернулся к холодной стене, судорожно и шумно втягивая стерильный мертвый воздух. Его автомат с металлическим лязгом ударился о прочный бетон. Кравченко мгновенно побледнел до мертвенной синевы, будучи не в силах физически оторвать безумный взгляд от пульсирующего жуткого среза человеческого сердца, неестественно висящего в абсолютной пустоте коридора. Это тошнотворное зрелище грубо нарушало все мыслимые законы человеческой анатомии и базового здравого смысла. Оно безжалостно выворачивало здоровую психику наизнанку.

Скворцов проворно оказался рядом со своими потрясенными людьми, железно схватил поплывшего Кравченко за плечо, с недюжинной силой встряхнув его, возвращая в суровую реальность жестким, хлёстким и коротким приказом смотреть только вперед.

Никакой дешевой мистики здесь в помине не было, никаких сказочных демонов или мстительных призраков. Только холодная, абсолютно безжалостная продвинутая физика невероятно высоких энергий, бездушно разорвавшая живого человека на части в дополнительных измерениях. И это трезвое научное осознание пугало нормального человека намного больше любых выдуманных паранормальных явлений.

Я отвернулся, упёрся рукой в стену и согнулся, чувствуя дурноту. Кто-то из бойцов сзади тоже сдавленно закашлялся, но сдержался.

— Не останавливаться! — рявкнул Скворцов.

Не обратив внимание на приказ, Малявин присел на корточки рядом с одним из «срезов». Навёл интерферометр. Потом обычную камеру планшета. Потом тепловизорную насадку.

— Любопытно, — пробормотал он, и слово прозвучало настолько неуместно в этом коридоре, что майор посмотрел на него с выражением, близким к ненависти. — Тепловизор показывает нормальную температуру тела, тридцать шесть и шесть. Но оптическая камера фиксирует только двумерную проекцию. Тепло не зависит от геометрии. Оно излучается во все стороны, включая четвёртое измерение. А свет… свет привязан к направлению. Мы видим только тот свет, который попадает в наши три измерения.

— Доктор, — перебил я. — Их можно вернуть?

Он долго молчал. Линия перед ним чуть колыхнулась, будто от сквозняка, которого не существовало.

— Теоретически. Если отключить поле, пространство должно вернуться в нормальное состояние. Компактные измерения свернутся. Всё, что сдвинулось, вернётся в трёхмерную фазу.

— Должно?

— Я не знаю, что произойдёт с биологическими объектами при обратной компактификации. Никто не знает. Это первый такой случай.

Мы продолжили движение. Коридор вёл к кают-компании, за ней, к лабораторному блоку. По схеме до главного зала управления оставалось порядка четырёхсот метров. По ощущениям, расстояние росло с каждым шагом.

Я понял это не сразу. Просто в какой-то момент осознал, что мы идём уже минут двадцать, а коридор не кончается, хотя на схеме его длина обозначена как сто двадцать метров. Стены тянулись одинаковые, монотонные, с теми же трубами и плафонами. Но плафоны повторялись. Я начал считать. Третий, четвёртый, пятый с пятном от краски на решётке. Шестой. Седьмой. Восьмой, снова с пятном. Тот же плафон? Или такой же? Я не мог определить.

— Мы идём по кольцу? — спросил Скворцов.

— Нет, — качнул головой Малявин, посмотрев на свой прибор. — Мы идём прямо. Но «прямо» здесь не означает то же, что снаружи. Пространство закручено. Геодезическая линия, кратчайший путь, может проходить через те же координаты дважды, если кривизна достаточно велика. Как меридианы на глобусе, вы идёте строго на север, но в итоге возвращаетесь на юг.

— И что делать?

— Можно попытаться идти не прямо, а идти под углом. Компенсировать кривизну.

Он рассчитал что-то на планшете, потом указал рукой на стену.

— Туда. Через каюту. Наискось.

Скворцов посмотрел на него с сомнением, но кивнул. Филиппенко вскрыл дверь каюты. За ней оказалась комната, стандартная, с койкой и столом. Малявин прошёл её наискосок, толкнул противоположную стену. Она подалась. И не потому что разрушилась. Она просто пропустила его руку, как поверхность воды. Его ладонь ушла в бетон по запястье и вышла с другой стороны, в соседнее помещение.

— Здесь толщина стены равна нулю в этом направлении, — пояснил он. — Все атомы на месте, но расстояние между ними в одном из направлений схлопнулось. Стена есть, но в ней нет глубины. Можно пройти.

— Как через занавеску? — хрипло спросил Кравченко.

— Как через страницу книги. Она бесконечно тонка, если смотреть с торца.

Мы прошли. Ощущение, когда моё тело преодолевало тридцать сантиметров бетона, как будто их не существовало, я не забуду никогда. Физически я ничего не почувствовал. Ни сопротивления, ни холода, ни текстуры. Просто шаг. Но мой мозг знал, что я прохожу сквозь стену, и каждый нейрон выл от невозможности происходящего. В висках застучала кровь, и на секунду мне показалось, что я вижу внутренность стены. Арматурную решётку, пузырьки воздуха в бетоне, тонкие трещины. Не как рентгеновский снимок, а как если бы стена одновременно существовала и не существовала, была плотной и пустой, твёрдой и газообразной.

Когда я наконец оказался на другой стороне этого геометрического безумия, мои ватные ноги предательски подогнулись, и я едва не рухнул плашмя на гладкий пол просторной лаборатории. Здоровый человеческий разум отчаянно и яростно сопротивлялся только что пережитому опыту, лихорадочно пытаясь убедить меня в том, что это была всего лишь сильная массовая галлюцинация. Но серый армированный бетон позади меня оставался цельным монолитным препятствием, не имея ни единой микроскопической трещины, ни единого сквозного отверстия.

Я затравленно оглянулся на вооруженных бойцов. Они молча проходили сквозь препятствие один за другим. Их лица искажались от подавляемого первобытного ужаса, который физически невозможно подавить никакой строгой воинской дисциплиной. Одно дело привычно убивать себе подобных в бою, а совершенно другое дело на короткий миг перестать быть частью незыблемого привычного физического мира.

***

Лабораторный блок состоял из шести помещений, соединённых общим коридором. Здесь линий-силуэтов стало меньше, но аномалия проявлялась иначе. Техника. Серверный шкаф в первой лаборатории выглядел так, будто его разобрали, аккуратно выложив каждую деталь на расстоянии десяти сантиметров друг от друга. Платы, жгуты проводов, металлические стойки, вентиляторы охлаждения, всё висело в воздухе на своих местах, сохраняя относительное расположение, но между каждым элементом зияла пустота. Пустота, сквозь которую я видел стену за шкафом. Как взрыв-схема в учебнике, только трёхмерная и настоящая.

— Пространство между атомами раздвинулось, — провёл рукой между платой и стойкой Малявин.

Его пальцы прошли свободно.

— Расстояния увеличились в десятки раз. Шкаф по-прежнему цел. Просто его «ткань» стала разреженнее. Если бы вы могли видеть его в полных четырёх измерениях, он выглядел бы нормально.

Бетонный пол в дальнем конце лаборатории стал прозрачным. Не стеклянным, не разрушенным, а прозрачным. Я встал на него и посмотрел вниз. Под ногами, на глубине примерно трёх метров, шёл технический уровень. Я видел трубы, кабельные лотки, вентиляционные короба. Видел внутренность труб, потоки воды, застывшей или замедленной до густого стеклянного потока. Видел изоляцию кабелей и медные жилы внутри. Не потому, что бетон исчез. Пространство между его атомами разошлось настолько, что фотоны проходили насквозь, как свет сквозь кружево.

Я стоял на полу, которого функционально не существовало, и он держал мой вес. Атомы оставались на месте, связи между ними работали. Просто между ними появилось место для света. Для взгляда. Для понимания, что «твёрдое» и «непрозрачное», это одно и то же свойство, зависящее от расстояния между частицами. Измени расстояние в одном направлении, и сталь станет окном.

У меня закружилась голова. Я отступил назад.

— Олейников, — поманил меня Скворцов.

Я подошёл. Майор стоял у входа во вторую лабораторию. Его фонарь светил туда, но он не заходил.

Я посмотрел через его плечо и увидел. Пять человек. Не линии, не срезы. Живые, трёхмерные, стоящие и сидящие в разных местах лаборатории. Но…

Женщина в белом халате, сидевшая за рабочим столом, смотрела на экран монитора. Её руки лежали на клавиатуре. Она не шевелилась. Но её тень на стене за спиной двигалась. Тень поднимала руки, поворачивала голову, вставала, садилась обратно, и каждое движение тени отставало от реальности на три, четыре, пять секунд, запаздывая, как эхо. Только тень совершала движения, которых женщина не совершала. Тень жила своей жизнью, или жизнью, которая произошла минуты назад. Или случится минуты спустя.

Мужчина у приборной стойки стоял, наклонившись к дисплею. Нормальная поза. Но его голова находилась под углом, который человеческая шея не допускает. Не сломана, не вывернута. Просто повёрнута чуть дальше, чем возможно. На пять, может быть, на семь градусов за пределом анатомии. И его лицо, обращённое к нам, улыбалось. Не улыбкой радости или приветствия. Это сокращение мышц, которое происходило без участия сознания, судорожное, асимметричное, обнажающее верхние зубы.

— Они нас видят? — прошептал Скворцов, спрашивая никого конкретно.

— Не знаю, — подошёл ближе к дверному проёму Малявин. — Их восприятие изменилось. Если их мозг адаптировался к четырёхмерной проекции, они видят не только то, что перед ними. Они видят «сквозь». Сквозь стены, сквозь время, сквозь нас.

Третий выживший, молодой парень в технической робе, сидел на полу в углу, обхватив колени руками. Он раскачивался. Вперёд-назад, вперёд-назад. Его губы шевелились. Я подошёл ближе, пытаясь расслышать.