Часть вторая

Вода вошла в Крутоярск в пять сорок одну. Сначала она пришла тихо. Заречный район, нижние кварталы, частный сектор у самого берега. Студёная вышла из русла без предупреждения, без грохота, без рёва, какой стоял в ущелье. Здесь, в широкой долине, поток растёкся и замедлился, и оттого первые минуты затопления выглядели почти мирно. Вода просто появилась. Потекла по асфальту улицы Пойменной, тонким слоем, как талый снег весной. Заполнила ямы и выбоины. Обогнула припаркованные автомобили. Залила дворы частных домов, где за заборами из профнастила стояли собачьи будки, поленницы, замёрзшие грядки. А потом она поднялась.

Собака, дворняга с рыжим пятном на морде, привязанная цепью к будке во дворе дома номер четырнадцать по улице Пойменной, залаяла первой. Хриплый, надрывный лай. Не на прохожего, не на кошку, а тот лай, которым собаки предупреждают о беде, когда не могут предупредить словами. Вода добралась до будки, затекла внутрь, и собака рванулась на цепи, захлёбываясь, визжа, карабкаясь лапами на крышу будки, и цепь не пускала, и вода поднималась, и лай перешёл в вой, а потом оборвался.

Её звали Жулька, и ей было семь лет. Хозяин, Степан Фролов, сорока двух лет, водитель автобуса, держал её во дворе, потому что жена не разрешала пускать в дом, и каждое утро, выходя на работу, Степан останавливался у будки, чесал Жульку за ухом и говорил: «Ну что, рыжая, охраняешь?» И Жулька колотила хвостом по земле и подставляла живот. Степан спал сейчас в доме, в десяти метрах от будки, и не слышал ни лая, ни визга, потому что окна закрыты, и ветер гудел. А вдобавок он выпил вечером две рюмки водки, и спал крепко, как спят работяги после тяжёлого дня. Мужчина так и не проснулся. Никогда.

В доме через дорогу, деревянном, одноэтажном, с голубыми наличниками, жили Анатолий и Вера Шестаковы, пенсионеры, обоим за семьдесят. Анатолий проснулся от того, что ноги намокли. Он спал на кровати у края, и одеяло свешивалось до пола, и подол одеяла уже плавал. Анатолий сел, свесил ноги и опустил ступни в воду. Ледяную. Чёрную. Ему по щиколотку. Он не понял. Протёр глаза, пошарил рукой по тумбочке, нащупал выключатель. Свет не зажёгся. Электричество вырубилось.

— Вера, — позвал он. — Вера, вставай.

Жена заворочалась.

— Что? Сколько времени?

— Вставай. Вода в доме.

— Какая вода? Что ты несёшь?

Она села, опустила ноги и вскрикнула. Тонко, по-девчоночьи, совсем не так, как кричат семидесятилетние женщины.

Анатолий встал. Вода уже по колено, и она прибывала. Он чувствовал, как поток мягко, но настойчиво давит ему в голени, толкает к стене. Пол под ногами, деревянный, крашеный, скользил. Из-под двери в сени хлестала вода, чёрная, с запахом речного ила и чего-то ещё, мазутного, химического.

— На стол, — приказал Анатолий. — Лезь на стол.

— Что происходит? Откуда вода?

— Не знаю. Давай лезь!

Вера, маленькая, сухонькая, в длинной ночной рубашке до самых пят, полезла на обеденный стол. Пальцы у неё совсем побелели, пока она цеплялась за край. Анатолий помог ей, подсадил, и как раз в этот миг стену повело.

Старый бревенчатый сруб, простоявший шестьдесят лет, вдруг застонал. Стена, что смотрела на реку, прогнулась внутрь, и между брёвнами разошлись глубокие щели. Оттуда сразу ударила вода тугими ледяными струями. Комната стала наполняться стремительно, и Анатолий уже стоял по пояс в этой чёрной ледяной жиже, держа жену за руку. А Вера плакала. Беззвучно. Только плечи мелко тряслись.

— Толя, — проговорила жена дрожащим голосом. — Толя, я ведь ноги не чувствую уже.

— Держись, мать. Держись за стол.

— Я держусь. Но вода холодная такая. Откуда она, Толя? Это что, труба лопнула?

— Не знаю. Может, труба. А может, река.

— Река? Так до реки полкилометра.

— Не знаю, говорю!

Анатолий стоял по грудь в воде и чувствовал, как тело коченеет. Холод вошёл в него снизу, от ступней, поднялся по ногам, охватил бёдра, живот, и теперь подбирался к сердцу. Он знал это ощущение. В сорок седьмом году, когда ему было два года, мать рассказывала, как несла его через замёрзшую реку, и провалилась в полынью по пояс, и вытащила себя за ветку ивы, и шла потом до деревни три километра с ним на руках, мокрая, в мороз. Ноги у неё потом почернели, и два пальца на левой ступне отняли в районной больнице. Мать дожила до девяноста двух. Значит, можно выдержать.

Он обхватил край стола и держался. Вера наверху тоже держалась, скрючившись, поджав ноги, обхватив себя руками. Её ночная рубашка промокла, тело тряслось мелкой непрерывной дрожью.

— Толя, — вдруг заговорила супруга совершенно о другом. — Ты помнишь, как мы в шестьдесят восьмом переезжали сюда? Из Тамбова. Ты сказал, что здесь хорошо. Река, горы, воздух. И дом дали хороший, сруб, говорил, ещё сто лет простоит.

— Помню, — ответил мужчина.

— Простоял шестьдесят. Тоже неплохо.

Она слабо улыбнулась. Или попыталась. В темноте он не видел, но по голосу показалось, что улыбнулась.

Вода поднялась до столешницы. А потом дом поехал и его снесло. Крыша обрушилась внутрь, похоронив супругов.

***

Четырьмя кварталами выше, на улице Строителей, вода добралась до панельных девятиэтажек. Микрорайон, построенный в семидесятых, три одинаковых дома буквой «П», двор между ними, детская площадка с железной горкой и грибком из бетона, засыпанным снегом. Вода заполнила двор за считанные минуты. Сначала покрыла асфальт, потом проглотила скамейки, потом песочницу, потом и сам грибок. Горка торчала из воды, как нелепый маяк.

В первом подъезде дома номер семь вода вошла через входную дверь. Подъездная дверь, металлическая, с домофоном. Давление потока вдавило её внутрь, сорвав с петель. Вода хлынула в подъезд, в почтовые ящики, в лифтовую шахту, затапливая подвал, электрощитовую, и дом погрузился в темноту. Свет погас разом, во всех квартирах, на всех этажах, и люди проснулись в непроглядной черноте. Тишину разрезали крики.

Квартира на первом этаже. Семья Тарасовых, Антон, тридцати четырёх лет, жена Марина, дочь Полина, шести лет, сын Данила и кот Барсик, полосатый, трёхцветный. Антон проснулся от кошачьего вопля. Барсик, обычно невозмутимый, орал утробным, диким голосом, и Антон в темноте услышал плеск. Прямо в комнате. Он скатился с кровати и провалился по колено в ледяную воду. Холод ударил в тело, как электрический разряд. Сразу перехватило дыхание. Антон захлебнулся вдохом, закашлялся, вскочил на ноги.

— Что за…

Мужчина пытался понять всё произошедшее. Откуда здесь вода, в его квартире? Может соседи заливают?

— Марина! Полинка! Подъём!

Марина вскинулась на кровати, ещё сухой, так как матрас пока держался над водой.

— Антон, что… — Вставай на кровать! Не спускай ноги! Я за Полинкой и Данькой!

— Что…

— Делай, как я тебе говорю!

Он бросился к детской. Коридор, три шага, вода по бёдра и поднимается. Нащупал дверь. Открыл. Дочка спала на верхнем этаже двухъярусной кровати, а её брат Данька, три годика, внизу. Антон сунул руки в воду и нашарил нижнюю кровать. Одеяло плавало. Подушка плавала. Данька… — Данька!

Руки шарили по матрасу, по мокрой простыне. Пусто. Антон чуть ли не нырнул, в ледяную черноту, и его пальцы нашли маленькое тельце, тёплое ещё, скользкое, и он рванул его вверх, прижал к груди. Данька не дышал. Или дышал. Антон не мог понять в темноте, по ощущениям. Он просто прижимал сына к себе и кричал, и Полина на верхнем ярусе проснулась и тоже кричала, и Барсик орал где-то на шкафу, и вода поднималась.

— Антон! — послышался испуганный голос Марины из спальни. — Антон, я не могу открыть окно!

Антон, прижимая Даньку одной рукой, другой схватил Полину, стянул с верхней полки, посадил себе на плечи.

— Держись за шею. Крепко. Не отпускай.

Девочка вцепилась в отца. Тонкие мокрые пальцы впились в кожу. Антон, по грудь в воде, двинулся к спальне.

В коридоре он наступил на что-то мягкое, поскользнулся и чуть не упал, удержавшись за дверной косяк. Полина, сидевшая у него на плечах, ойкнула и вцепилась крепче. Данька на руке не двигался, и его неподвижность пугала Антона больше, чем вода, больше, чем темнота, больше всего на свете. Мальчик был тёплый, но тёплый не так, как бывает тёплым спящий ребёнок, а иначе, остывающий, будто тепло утекало из него, как вода из треснувшей чашки.

— Данька, — прошептал Антон, прижимая сына к себе. — Данечка, дыши. Пожалуйста, дыши.

Мальчик не отвечал. Антон чувствовал маленькое сердце, бьющееся у него под рукой, слабое, частое, как у воробья, и это биение, пока оно ещё ощущалось, удерживало самого Антона на ногах.

Марина стояла на кровати, в одной футболке, и колотила кулаком по оконной раме. Пластиковое окно, стеклопакет, не поддавалось. Антон положил Даньку на полку стенки, сшибая фотографии и дурацкие статуэтки.

— Делай ему рот в рот.

— Я не умею!

— Дура! Запрокинь голову, зажми нос, вдыхай в рот. Давай!

Марина, у которой руки тряслись так, что она едва попадала пальцами в лицо сына, начала дышать ему в рот. Антон, тем временем, схватил табуретку, поднял над головой и ударил в окно. Стеклопакет выдержал. Ударил снова. Ещё раз. На четвёртый удар стекло лопнуло и осыпалось, и в комнату ворвался ветер, морозный, режущий, и Антон ударил по раме, выбивая остатки стекла, порезав руку, но не почувствовал.

— Что это? — вырвалось у мужчины ошеломлённо.

За окном, в сером предрассветном сумраке, двигалась вода. Двор, который ещё вчера Антон видел из этого окна, как и каждое утро, исчез. Детская площадка, лавочки, качели, газон, был проглочен водой. На его месте плескалось грязное, тёмное озеро, по которому плыли предметы. Мусорный бак, перевёрнутая коляска, ветки, доски, чей-то стул. И тела. Много тел. Некоторые находились лицом вниз, а другие…

— Боже!

Данька закашлялся. Маленькое тело дёрнулось, и из его рта хлынула вода, и он заплакал, и Марина прижала его к себе, качая. Её слёзы падали ему на лицо, смешиваясь с речной грязью.

Полина на плечах отца дрожала и молчала. Шестилетние дети иногда молчат, когда им страшно по-настоящему.

— Наверх! — крикнул Антон. — В подъезд. Поднимаемся.

Он выбежал в коридор. Вода уже по грудь. Входная дверь в квартиру не открывалась, давление снаружи держало её. Мужчина упёрся плечом и навалился. Дверь подалась, и поток из подъезда хлынул в коридор, и Антон едва удержался на ногах, а Полина вскрикнула и сжала пальцы на его шее так, что ему перехватило горло.

В подъезде стояла вода до середины лестничного пролёта между первым и вторым этажом. Лестница уходила вверх, в темноту, и там, наверху, слышались голоса, крики, плач. Люди со второго, третьего, четвёртого этажей выходили на лестницу, спускались, натыкались на воду, поднимались обратно. Кто-то светил телефоном, и луч прыгал по стенам, выхватывая мокрые лица, расширенные глаза, руки, вцепившиеся в перила.

Антон поднимался по лестнице, неся Полину на плечах, держа Даньку на руке. Марина шла сзади, держась за его локоть. Барсика не взяли. Остался на шкафу. Антон слышал, как кот кричит в пустой квартире, и не мог вернуться.

На втором этаже из квартиры номер пять выбежал старик в трусах и тельняшке, мокрый до пояса, и за ним семенила женщина, его жена, маленькая, округлая, в бигудях и в халате, промокшем от подола до пояса. Старик увидел Антона с детьми и молча встал сбоку, пропуская вперёд. Потом пошёл следом. Его жена еле поспевала, хватаясь за перила, и бормотала что-то, и Антон расслышал:

— Господи помилуй, Господи помилуй, Господи помилуй…

— Что здесь происходит? — спросил сосед.

— Я не знаю! Воды полно!

— Но откуда она взялась? Река?

— Да не знаю я!

На третьем этаже из-за двери квартиры номер девять слышался стук. Кто-то бил изнутри, глухо, ритмично. Антон дёрнул ручку. Заперто.

— Кто там? — крикнул он.

— Откройте! Ради Бога, откройте! Дверь заклинило!

Голос мужской, хриплый, надсаженный.

Антон передал Даньку Марине, снял Полину с плеч и поставил на ступеньку.

— Стойте здесь. Не двигайтесь.

Он ударил плечом в дверь. Потом ещё раз. Дверь, металлическая, с китайским замком, не поддавалась. Антон разбежался с площадки и ударил ногой, возле замка, как видел в кино. Нога отозвалась болью, от ступни до бедра, но замок хрустнул, и дверь распахнулась.

На пороге стоял мужчина лет пятидесяти, плотный, лысый, в спортивных штанах и свитере. За спиной металась собака, овчарка и жена. Женщина собирала какие-то вещи, открывая и закрывая ящики.

— Спасибо, друг, — выдохнул мужчина. — Думал, сдохну тут.

— Наверх. Все наверх.

Они поднимались, растущей группой, этаж за этажом. На каждой площадке кто-то присоединялся, выходя из квартир, мокрые, ошарашенные, в чём попало. Женщина с двумя кошками в переноске. Подросток в наушниках, с рюкзаком, в котором торчал ноутбук. Мужчина с портфелем, в костюме и галстуке, как будто собирался на работу, и глаза у него были стеклянные, неподвижные, и он шёл механически, ставя ноги ступенька за ступенькой, и не оборачивался.

К девятому этажу их набралось двадцать семь человек. Лестничная площадка, узкая, бетонная, была забита людьми, и они стояли, сидели, прижимались друг к другу, и внизу, этажами ниже, плескалась вода, и подниматься ей было больше некуда.

— На крышу! Нужно на крышу!

Антон, сняв с себя дочку, полез по лестницы наверх, выбивая головой крышку. Он прошёл из будки лифта наружу, сгибаясь от сильного колючего ветра. С опаской приблизился к краю и вскрикнул от удивления и ужаса. Вся улица оказалась под водой. Чёрной бурлящей водой. А частные кварталы так вообще ушли полностью в некоторых местах.

— Господи помилуй, — прошептал он, и его слова были унесены ветром.

***

Телефон губернатора Горшенина зазвонил в пять сорок шесть. Аппарат лежал на прикроватной тумбочке красного дерева, в спальне второго этажа загородного особняка на Соколовой горе, и мелодия, бодрая, джазовая, прозвучала среди тишины, как сигнал тревоги.

Горшенин открыл глаза, недовольно поморщившись. Рядом, на белоснежной подушке, лежала голова Алины, темноволосая, с длинной чёлкой, закрывшей щёку. Двадцатишестилетняя Алина Маркова, менеджер по связям с общественностью при администрации, работавшая на своей должности четвёртый месяц, спала на животе, подложив руку под подбородок, и простыня обрисовывала длинную линию спины, лопатки, изгиб поясницы.

Горшенин взял телефон. На экране высветилось: «Журавлёв А. Н.», начальник управления МЧС по региону.

— Да!

Голос сиплый, ночной, с раздражением.

— Аркадий Петрович. Прорыв плотины Крутоярской ГЭС. Левобережный устой разрушен. Водохранилище сбрасывается в долину. Посёлок Белокаменный предположительно затоплен полностью. Волна движется на Крутоярск. Расчётное время прибытия к городской черте, от десяти до двадцати минут. Возможно, уже дошла.

Горшенин сел. Простыня сползла с него. Но он этого не замечал.

Его рот пересох мгновенно, как будто вся влага из тела ушла вниз, в ноги, которые вдруг отяжелели и стали чужими. Он слышал слова Журавлёва, каждое по отдельности, но они не складывались в осмысленную фразу. «Прорыв». «Плотина». «Водохранилище». Ещё вчера он стоял на гребне этой плотины, и Балашов улыбался. Камера снимала, а всё было прочно, монолитно, навечно.

— Что значит «прорыв»?

— Обрушение тела плотины, Аркадий Петрович. Масштабное. Предварительно, треть конструкции разрушена.

Тишина. Секунда. Две. Три.

— Журавлёв. Всех. Поднимай всех. Армию, полицию, Росгвардию. Эвакуация Заречного района. Немедленно.

Он бросил телефон на кровать. Алина подняла голову, щурясь.

— Аркаша, что случилось?

Горшенин уже стоял, ругаясь под нос. Он схватил брюки со спинки стула, натянул, не застёгивая. Рубашку, не ту, что висела в шкафу отглаженная, а ту, которую снял вчера и бросил на кресло. Застегнул криво, на две пуговицы, остальные промахнулся. Ноги попали в ботинки без носков.

— Аркаша!

— Одевайся. Быстро. Мы уезжаем.

— Что случилось, котик?

— Одевайся, дура!

Алина перехватила выражение его лица, и её собственное лицо, сонное, мягкое, изменилось мгновенно. Она вскочила, начала хватать одежду, путаясь в рукавах платья.

Горшенин сбежал по лестнице. Парадная, мраморная, с коваными перилами. Прихожая, итальянская плитка на полу, зеркало во всю стену, в котором мелькнуло его отражение. Растрёпанный, нелепый, с расстёгнутой рубашкой и диким взглядом. Он толкнул входную дверь.

На крыльце уже стояли двое охранников. Сергей, старший, и Дима, молодой. Двигатель чёрного внедорожника работал, выхлопные газы клубились в морозном воздухе. Термометр на крыльце показывал минус двадцать два.

— Машина готова, Аркадий Петрович, — открыл заднюю дверь Сергей. — Объездная через Соколову гору и на федеральную трассу, на восток. Этот маршрут чистый.

Горшенин остановился на секунду. Посмотрел вниз, в долину, откуда поднимались огни Крутоярска. Огни мерцали, как всегда, как каждое утро, когда он выходил на крыльцо с чашкой кофе и смотрел на свой город с высоты Соколовой горы. Ничего не изменилось. Ничего видимого. Но он знал.

— Едем, — бросил он.

Алина выбежала на крыльцо, в наброшенной шубе, на босу ногу, прижимая к груди телефон и сумочку.

— Алина, в машину.

Они сели. Дверь захлопнулась. Внедорожник рванул с места. Колёса прокрутились на обледенелой плитке подъездной дорожки и нашли сцепление. Ворота, кованые, с позолоченными вензелями, открылись автоматически. Машина вылетела на дорогу и помчалась вверх, по серпантину Соколовой горы, прочь от города, прочь от долины, прочь от воды.

Горшенин смотрел в окно. Его отражение в тонированном стекле смотрело на него в ответ, и он видел в этом отражении человека, которого не узнавал.

Алина рядом молчала, прижимая телефон к груди. Её руки тряслись, и телефон вибрировал в её пальцах, но она не замечала, потому что тряслась сама, всем телом, мелко и непрерывно.

— Аркаша, — прошептала девушка. — Куда мы едем?

— В безопасное место.

— А город? А люди?

Горшенин не ответил. Он смотрел в окно. Машина набирала скорость, и серпантин Соколовой горы остался позади. Теперь они выехали на федеральную трассу, прямую, тёмную, пустую, и город уходил назад, и огни его мерцали в зеркале заднего вида, всё меньше, всё тусклее.

— Сергей, — обратился Горшенин к охраннику на переднем сиденье. — Позвони Щукину, пресс-секретарю. Пусть подготовит заявление. Что я координирую ситуацию из оперативного штаба. Что все необходимые меры приняты. Что я лично контролирую.

— Из какого штаба, Аркадий Петрович? — осторожно уточнил Сергей.

— Из любого. Из какого-нибудь. Разберёмся.

Сергей кивнул и начал набирать номер. Горшенин откинулся на сиденье. За окном мелькали столбы, деревья, тёмная полоса леса. Город остался за поворотом, и теперь его не было видно, и Горшенин почувствовал, как что-то в груди, какой-то узел, чуть ослаб. Совсем немного. Как будто расстояние между ним и бедой имело физическое, измеримое значение, и чем дальше он уезжал, тем легче становилось дышать.

Он подумал о Балашове. «Плотина рассчитана на нагрузки, которые природа не в состоянии создать». Десятикратный запас прочности. Навечно. Ложь. Всё ложь. Бетон, который казался вечным, оказался смертным, как всё в этом мире, и люди, поверившие в его вечность, платили сейчас своими жизнями.

Алина всхлипнула.

— Тихо, — произнёс Горшенин. — Всё будет нормально. Тихо.

Он сам не верил в свои слова. Но голос звучал ровно, и это была единственная вещь, которую он ещё контролировал.

***

Мэру Козлову позвонили в пять сорок девять. Он спал в своей квартире на четвёртом этаже кирпичного дома на улице Академической, в Верхнем городе, на холме, в сорока метрах над уровнем поймы. Жена Наталья спала рядом. Дети, Кирилл четырнадцати лет и Даша одиннадцати, в своих комнатах.

Козлов взял телефон со второго гудка. Привычка чиновника, живущего в режиме постоянного ожидания звонка.

— Слушаю.

— Виктор Сергеевич, это Лебедев, дежурный по городу. Плотина разрушена. Затопление Заречного района. МЧС подтвердило.

— Это шутка? — нахмурился он.

— К сожалению, нет.

— Я перезвоню.

— Но…

— Сказал же, перезвоню!

Козлов встал, сонно потерев лицо. Потом босыми ногами прошлёпал по паркету к окну. Он отдёрнул штору. Внизу, в долине, лежал Заречный. Из окна четвёртого этажа, с высоты холма, район виднелся хорошо. Россыпь огней, улицы, контуры домов. И сейчас, в предрассветных сумерках, Козлов увидел, что контуры изменились. Там, где должны проходить улицы, что-то блестело. Ровно, тускло, как разлитая нефть. Вода.

— Наташа! — вернулся он спешно в спальню. — Наташа, вставай. Буди детей. Берите документы и езжайте к Нине на Садовую. Машина внизу, ключи на полке.

Жена села в кровати, убрала волосы с лица.

— Витя, что происходит?

— Плотина рухнула. Город затапливает. Думаю, что вы здесь в безопасности, но я все равно хочу, чтобы вы уехали к Нине. Подальше от реки. На всякий случай.

— А ты?

Козлов уже натягивал свитер. Поверх, куртку, зимнюю, пуховую, ту, в которой ходил на рыбалку. Джинсы. Ботинки на толстой подошве, треккинговые, купленные для похода, в который так и не сходил.

— Я остаюсь.

— Витя… — Наташа, я мэр. Там люди тонут.

Она смотрела на него несколько секунд, и в её взгляде промелькнуло что-то, чего мужчина не видел раньше, или видел, но давно забыл. Уважение, смешанное с ужасом.

— Папа? — стоял в дверях Кирилл, сонный, в футболке до колен. — Что случилось?

— Одевайтесь. Мама объяснит. Вы уезжаете.

Козлов набрал номер. Потом ещё один. И ещё. Начальник управления МЧС по городу, начальник полиции, главврач скорой помощи, командир пожарной части. Каждому одни и те же слова: «Прорыв плотины. Затопление Заречного. Поднимай всех. Все силы, какие есть. Сбор на площади Победы через тридцать минут. Я буду там».

Между звонками он подошёл к окну и снова посмотрел вниз. Заречный тонул на глазах. За те несколько минут, что прошли с первого взгляда, вода продвинулась заметно дальше. Блестящая полоса расширилась, поглотив ещё несколько кварталов, и теперь Козлов различал контуры затопления, где заканчивается сухая земля и начинается вода. Линия шла неровно, огибая холмы, заполняя ложбины, и двигалась она не быстро, но с той неумолимостью, с какой движется всё, что не может остановиться.

Он позвонил Балашову. Телефон директора ГЭС не отвечал. Позвонил Семёнову. Тоже не отвечал. Позвонил диспетчеру станции. Длинные гудки, потом тишина. Виктор постоял с телефоном в руке, глядя на экран, и вспомнил, как вчера, на гребне плотины, спросил: «А если произойдёт что-то?» И Балашов улыбнулся. Десятикратный запас прочности. Навечно.

Козлов сжал телефон так, что пластик скрипнул. Потом расслабил пальцы, выдохнул и набрал следующий номер.

Наталья одевала детей. Даша плакала, тихо, размазывая слёзы по щекам, напуганная ситуацией. Кирилл молчал и застёгивал куртку, и пальцы его не слушались.

Мужчина вышел в прихожую. Жена догнала его у двери.

— Витя. Обещай мне.

— Что?

— Что вернёшься.

Он посмотрел на супругу. Худощавая, с тёмными кругами под глазами. Его жена. Восемнадцать лет вместе.

— Вернусь, — произнёс Козлов. — Куда же я денусь.

Он обнял её. Коротко. Крепко. И вышел.

***

Влад Никифоров, старший спасатель поисково-спасательной службы Крутоярска, пятидесяти лет, проснулся от телефонного звонка в пять пятьдесят два. Жена Татьяна лежала рядом, тёплая, дышавшая ровно, и Влад секунду смотрел на экран телефона, не понимая, кто звонит в такое время, и зачем.

— Никифоров, — поднял он трубку.

— Владислав Олегович, подъём. Прорыв Крутоярской ГЭС. Город тонет. Общий сбор.

Голос начальника, Саши Ермолаева, звучал так, как Влад никогда раньше не слышал. Не просто встревоженно. Голос человека, который увидел то, чего не должен видеть.

— Повтори, — приказал Никифоров.

— Плотина рухнула. Заречный район под водой. Влад, давай быстрее.

В этот миг связь оборвалась.

— Алло! Алло!

Мужчина сел на краю кровати. Ступни коснулись холодного пола.

«Плотина рухнула», — повторил он это про себя, и слова не складывались в осмысленную фразу.

Крутоярская ГЭС. Двести пятьдесят метров бетона. Тридцать пять кубических километров. Это не могло рухнуть. Это всё равно что услышать: «Гора упала». Горы не падают. Но, тем не менее…

Татьяна открыла глаза.

— Владик?

— Вызов. Ложись спать.

Он встал. Привычка, двадцать пять лет в спасательной службе. Одежда на стуле, всегда одна и та же последовательность. Термобельё. Флисовая кофта. Зимние штаны, усиленные, с наколенниками. Куртка, оранжевая, со светоотражающими полосами. Ботинки, высокие, на шнуровке. Шапка. Перчатки.

Три минуты. Он стоял у двери, застёгивая куртку.

Татьяна вышла из спальни, в халате, с тревожным лицом.

— Что случилось?

— Потоп. Оставайся дома, никуда не выходи. Мы на холме, нам ничего не грозит. Я позвоню, когда смогу.

Она кивнула. Не стала задавать вопросов. Жёны спасателей не задают вопросов. Они просто ждут и надеятся, что их мужья вернутся домой живыми и здоровыми.

Влад сбежал по лестнице, выходя из подъезда. Мороз ударил в лицо. Минус двадцать три, ветер, позёмка, тьма. Его «УАЗ», старый, тёмно-зелёный «Хантер», стоял у подъезда. Мужчина запрыгнул за руль, поворачивая ключ. Двигатель схватился со второй попытки. Потом зачихал, загудел. Фары выхватили из темноты сугробы, припаркованные машины, пустой двор.

Никифоров выехал со двора и повернул вниз, к Заречному. Дорога спускалась с холма серпантином, и на каждом повороте открывался вид на долину, и с каждым витком Влад видел всё больше, и с каждым витком его руки на руле сжимались крепче. Заречный тонул.

В предрассветном сумраке, серо-синем, холодном, район выглядел как озеро с торчащими из него зданиями. Девятиэтажки стояли в воде по второй, по третий этаж, и в окнах верхних этажей горели огни, фонарики, свечи, экраны телефонов, и эти огоньки, десятки, сотни огоньков, отражались в тёмной воде и дрожали. Пятиэтажки, хрущёвки, залиты выше, по четвёртый этаж, и некоторые, панельные, с плоскими крышами, возвышались над водой лишь узкой полосой верхнего этажа. Частный сектор исчез полностью. На его месте плескалась вода с торчащими из неё верхушками деревьев, столбами линий электропередач и случайными фрагментами крыш.

Влад остановил «УАЗ» у границы затопления, там, где дорога, спускавшаяся с холма, уходила под воду. Он вышел из машины. Стоял, смотрел. Масштаб не вмещался в сознание.

Двадцать пять лет он работал спасателем. Он доставал людей из-под завалов после обрушения крыши на рынке в две тысячи девятом. Он тушил пожар на нефтебазе в двенадцатом году, когда горело так, что плавился асфальт за полкилометра. Он снимал людей с крыши многоэтажки, в которой взорвался газ. Он видел многое. Но ничего, ни одно из тех бедствий, даже близко не стояло рядом с тем, что он видел сейчас.

Это было не происшествие. Не авария. Не чрезвычайная ситуация. Это было стихийное бедствие масштаба, которого этот город, да и вся страна, не знали ни разу за последние сто лет. Целый район, сто восемьдесят тысяч человек, оказался под водой посреди ночи, в двадцатиградусный мороз, без предупреждения, без эвакуации, без единого шанса подготовиться.

Мужчина стоял на краю воды, и ветер бил ему в лицо, и он чувствовал, как внутри, где-то под рёбрами, поднимается чувство, которое он не мог назвать страхом, потому что страх парализует, а это чувство, наоборот, гнало вперёд, требовало действия, немедленного, любого, и одновременно сдавливало горло осознанием того, что никаких действий не хватит.

Сюда подтягивались люди. В основном те, кто жил на холмах и проснулся от шума, от звонков, от лая собак. Они стояли на краю воды, в куртках, накинутых поверх пижам, в валенках, в тапочках, и смотрели вниз, на свой район, на свои улицы, и молчали, потому что слов для этого зрелища не существовало.

Женщина рядом с Владом опустилась на колени прямо на обледенелый асфальт и начала креститься. Мужчина в дублёнке набирал номер на телефоне, снова и снова, и телефон не соединял, и мужчина набирал снова.

— Там мама, — пробормотал он Владу, не глядя на него. — Первый этаж. Строителей, дом семь.

Влад стиснул зубы, доставая из салона рацию.

— Ермолаев, приём. Я на месте. Угол Академической и спуска. Нужны лодки. Сколько есть, все сюда. Нужны верёвки, спасжилеты, носилки. И медики. Много медиков.

Рация зашипела.

— Влад, лодок четыре штуки на всю службу. Четыре. Надувные. Две уже отправил, ещё две на подходе. Это всё, что есть.

— Четыре лодки на сто восемьдесят тысяч человек, — произнёс Влад.

Пауза в рации длилась три секунды, может, четыре. Никифоров слышал, как Ермолаев дышит, тяжело, прерывисто, и в этом дыхании было всё, что начальник не мог сказать словами. Беспомощность. Стыд. Ярость на себя, на систему, на годы, в которые вместо закупки спасательного оборудования деньги уходили на ремонт кабинетов и корпоративные банкеты.

— Саша, — позвал Влад тихо, по имени, чего не делал никогда на служебной связи. — Саша, звони во все соседние регионы. Звони в Москву. Звони куда угодно. Нам нужны лодки, вертолёты, люди. Сотни людей. И нам нужны тёплые помещения, десятки тёплых помещений, потому что те, кого мы вытащим, будут умирать от переохлаждения, если мы их не отогреем.

— Я уже звоню, Влад. Я звоню. Военные обещали вертолёты, но не раньше десяти. Ближайший отряд МЧС из Барнаула, четыреста километров, в пути. Остальные ещё дальше.

— До десяти утра четыре часа, Саша. Четыре часа в воде при минус двадцати. Ты знаешь, сколько человек может продержаться в воде при такой температуре?

— Знаю, — ответил Ермолаев. — Пятнадцать минут. Двадцать, если повезёт.

Влад не ответил. Он убрал рацию и посмотрел на воду.

— Ладно, — кивнул самому себе Никифоров. — Работаем с тем, что есть.

Он спустился к воде. Она стояла неподвижно, перестав подниматься, но уровень оставался чудовищным. Поверхность, тёмная, маслянистая, покрытая тонкой ледяной коркой, которая ломалась от прикосновения, неся в себе мусор, обломки, личные вещи. Мимо проплыл детский рюкзак, розовый, с единорогом. За ним холодильник, перевёрнутый набок. За ним что-то тёмное, бесформенное. Женское тело, мёртвое. Влад отвёл глаза.

У подножия холма, на последнем сухом пятачке, уже стояли двое полицейских. Молодые, растерянные, в бронежилетах поверх форменных курток, без малейшего представления о том, что делать. Влад подошёл к ним.

— Никифоров, поисково-спасательная служба. Перекрывайте спуск, никого не пускайте к воде. Люди полезут искать своих, и мы будем вытаскивать ещё и их. Ясно?

— Ясно, — кивнул тот, что постарше.

— Разворачивайте здесь пункт сбора. Кто выберется из воды, направляйте в ту сторону, к школе. Там тепло и сухо.

Влад повернулся к воде. Первая лодка прибыла через семь минут, оранжевая, надувная, с подвесным мотором. Двое спасателей, Пашка и Денис, молодые парни, его ребята. Никифоров запрыгнул к ним.

— Пошли. Строителей, семь. Начнём оттуда.

Мотор взревел, лодка рванулась вперёд, вспарывая ледяную корку, и они поплыли по улице, которая ещё вчера называлась улицей, а сегодня превратилась в протоку, зажатую между стенами домов. Первые этажи залиты целиком. Вторые залиты наполовину. Из окон третьих этажей люди высовывались, кричали, махали руками. На балконе четвёртого этажа мужчина в одних трусах держал на руках собаку, овчарку, и собака скулила, а мужчина молча смотрел на лодку и не просил о помощи. Он просто смотрел.

«Проклятие, — подумалось ему с тоской. — Как же их всех вывозить?»

Они подплыли к дому номер семь. Из окна третьего этажа, разбитого, с острыми осколками в раме, выглядывали люди. Пять, шесть голов. Среди них дети.

Влад окинул их взглядом. Лица, серые от холода и страха. Женщина средних лет, губы синие, плечи трясутся. Мужчина за ней, в очках, одно стекло треснуто, и сквозь трещину на него смотрел мутный, потерянный глаз. Два ребёнка, девочка и мальчик, прижавшиеся к женщине с двух сторон. И ещё один человек, крупный, широкоплечий, державший на руках пожилую женщину, которая, кажется, была без сознания. Голова запрокинута, рот приоткрыт.

— Она дышит? — крикнул Никифоров, указав на пожилую.

— Дышит, — ответил широкоплечий. — Но не говорит уже минут двадцать. И трястись перестала.

Влад знал, что значит «перестала трястись». Это значит, что тело исчерпало ресурс дрожи и начало сдаваться.

— Давайте по одному! — встал в лодке мужчина, расставив ноги для устойчивости. — Сначала дети! Потом женщины!

Вначале передали ребёнка. Девочка лет четырёх, в мокрой пижаме, синяя от холода, с остекленевшим взглядом. Влад принял её, завернув в одеяло из аварийного комплекта и передал Денису. Потом ещё одного, мальчика лет восьми, дрожащего так, что зубы стучали непрерывно, дробно. Потом женщину, полную, в халате, промокшем насквозь, и она застонала, когда её тащили через раму. На подоконнике остался след крови, и женщина сказала: «Муж внизу. Он не выплыл». И замолчала.

Лодка не вмещала больше шести. Они сделали рейс к берегу, выгрузили людей, и Влад увидел, что на сухом пятачке уже стоит «скорая». Одна. Медики, двое, мужчина и женщина, принимали пострадавших. Фельдшер заворачивала детей в термоодеяла, серебристые, шуршащие, и дети в этих одеялах выглядели как маленькие коконы.

Никифоров повернул лодку обратно.

***

Сирены включились в шесть четырнадцать. Тридцать три минуты после того, как вода вошла в город. Тридцать три минуты, за которые сотни людей оказались в ловушке, десятки погибли, и тысячи проснулись в своих квартирах, не понимая, что происходит.

Звук сирен, протяжный, вибрирующий, поплыл над крышами, и к нему присоединились другие звуки. Вой пожарных машин, выезжающих из депо. Заливистые сигналы «скорых», мчавшихся по улицам Верхнего города, по безопасным дорогам, к границе затопления. Полицейские мигалки, синие и красные, заплясали на стенах домов. Утренний город, ещё тёмный, ещё зимний, наполнился шумом, от которого хотелось закрыть уши и зажмуриться.

***

Козлов прибыл на площадь Победы в шесть двадцать. В своей рыбацкой куртке, пешком, потому что машину отдал жене. Он шёл от дома семнадцать минут, почти бежал, и задыхался, потому что не привык бегать. Мороз обжигал лёгкие, а пот, выступивший под курткой, мгновенно холодил спину.

На площади уже стояли две пожарные машины, три «скорых», полицейский «ПАЗик» и фургон МЧС. Люди в форме топтались, переговаривались по рациям, курили. Никто, казалось, не руководил. Никто не знал, с чего начинать.

Мэр подошёл к старшему офицеру полиции, подполковнику Грачёву, которого знал в лицо.

— Грачёв, что имеем?

— Виктор Сергеевич? Вы здесь?

Подполковник не скрывал удивления.

— А где мне быть?

— Просто…

— Ладно. Докладывай.

— Заречный район затоплен полностью. Уровень воды от трёх до шести метров в разных точках. А в некоторых и по крышу многоэтажек. Связи с Заречным нет, ретрансляторы залиты. Людей на крышах и верхних этажах предположительно десятки тысяч. Может, больше. Лодок мало. Вертолёты запросили у военных, ждём ответа. Мосты через Студёную разрушены, все три. Единственный подъезд к зоне затопления, так это спуск с холма по Академической.

— Организуйте оцепление по периметру затопленной зоны. Все свободные экипажи, все. Не пускайте гражданских к воде. Разверните пункты обогрева, вон та школа подойдёт, и спортзал на Ленина. Мобилизуйте городской транспорт. Автобусы для перевозки эвакуированных. Свяжитесь с директорами гостиниц и общежитий, пусть открывают для пострадавших. Немедленно.

Грачёв смотрел на мэра секунду-другую, потом вытянулся, кивнул и начал раздавать команды.

Козлов достал телефон. Пальцы, замёрзшие, плохо слушались, и он промахнулся мимо контакта дважды. Набрал начальника городской администрации. Связь исчезала, а потом появлялась вновь.

— Лебедев, штаб разворачиваем в здании администрации. Вызывай всех замов, всех начальников управлений. Я буду на связи. И найди мне Горшенина. Где губернатор?

Лебедев замялся.

— Виктор Сергеевич… По нашим данным, губернатор выехал из города.

— Куда?

— Понятия не имею.

Козлов закрыл глаза. Открыл.

— Понял. Работаем без него.

Он не поехал в штаб. Вместо этого спустился по Академической к воде и нашёл Никифорова, который только причалил с очередной партией спасённых. Козлов подошёл к спасателю, пока тот передавал медикам старуху с мутными от шока глазами.

—Я мэр города. Мне нужна лодка.

Влад обернулся. Его лицо, красное от ветра и воды, ничего не выразило при виде мэра. Ни удивления, ни уважения. Он просто сдвинул брови, как человек, у которого нет времени на церемонии.

— Лодок четыре на весь город.

— Тогда я сяду вон в ту. Лишние руки не помешают.

Никифоров посмотрел на Козлова, на его рыбацкую куртку, на красные от мороза руки без перчаток, на ботинки, не приспособленные для воды. Потом кивнул, пожав плечами.

— Садитесь на нос. Держитесь за леер. И наденьте вот это.

Он бросил Козлову спасательный жилет, оранжевый, помятый. Козлов натянул его поверх куртки и залез в лодку.

Они пошли по затопленным улицам. Виктор помогал принимать людей из окон, протягивая руки, подхватывая детей, стариков, женщин. Лодка моталась от дома к дому, от окна к окну, и мэр работал молча, сосредоточенно, стискивая зубы, когда мокрые руки скользили по чужой одежде.

В одном окне четвёртого этажа стояла старуха и отказывалась выходить.

— Я никуда не поеду, — повторяла она, вцепившись в подоконник скрюченными пальцами. — У меня тут кот. И документы. И иконы. Я здесь прожила всю жизнь, здесь и помру.

— Мать, вода ещё поднимется, — крикнул ей снизу из лодки Пашка. — Четвёртый этаж затопит.

— Не затопит. Бог не допустит.

Козлов поднял голову. Старуха смотрела сверху, и лицо её, морщинистое, упрямое, обрамлённое платком, не выражало ни страха, ни отчаяния. Только упрямство, то самое, которое позволяет людям доживать до глубокой старости и не сгибаться ни перед чем.

«Какого чёрта! Скольким сейчас людям требуется помощь, а она выделывается».

— Мать, — произнёс Козлов, стараясь говорить спокойно, хотя зубы стучали от холода. — Я мэр города. Я вас очень прошу. Возьмите кота и полезайте. Документы потом найдём.

Старуха прищурилась.

— Мэр, говоришь? Мэр, а плотину проворонил. Ладно, держи кота.

Она высунула из окна рыжего кота, крупного, вцепившегося когтями во все поверхности одновременно. Козлов принял питомца, который тут же вцепился ему в куртку и полез на плечо. Потом приняли старуху, тяжёлую, костлявую, пахнущую валерьянкой. Она уселась на дно лодки, прижала кота к груди и сказала:

— Ну, поехали. Токо быстро, у меня давление.

Из другого окна ему передали грудного ребёнка, завёрнутого в мокрое полотенце, и маленькое тельце оказалось таким лёгким и таким холодным, что Козлов прижал его к себе под куртку и не отдавал до самого берега, и ребёнок дышал ему в шею слабым, влажным теплом.

На втором рейсе подняли из воды мужчину, плававшего лицом вниз у стены пятиэтажки. Пашка зацепил его багром.

Лодка подошла к нему медленно, обходя плавающий мусор. Козлов увидел его первым, тёмный силуэт на тёмной воде, и сначала принял за одежду, за куртку, сброшенную кем-то с балкона. Но куртки не плавают так. Куртки не имеют рук, раскинутых в стороны, и ног, и волос, колышущихся в воде, как водоросли.

Глаза открыты, неподвижные. Кожа серая. Козлов отвернулся, а потом заставил себя посмотреть вновь. Первый мертвец, которого он видел вот так, вблизи, в упор. Мужчина лет сорока, в тренировочных штанах и майке. Босой. Видимо выскочил из квартиры и не сумел добраться до лестницы.

— Привяжите к столбу, — распорядился один из спасателей. — Потом заберём.

Пашка привязал тело к фонарному столбу обрывком верёвки. Лодка пошла дальше.

К восьми часам Козлов потерял счёт рейсам. Руки онемели, пальцы сгибались с трудом, куртка промокла от брызг и снега. Ветер не утихал, и мороз, сухой, колючий, выдувал тепло из каждой щели одежды. Виктор перестал чувствовать кончики ушей, потом нос, потом подбородок. Он трогал лицо рукой и не ощущал прикосновения, словно между пальцами и кожей находился слой ваты.

Перевёрнутый трамвай лежал на боку у остановки «Заводская», вмурованный в поток, как камень в русле.

Трамвай номер семь, маршрут «Вокзал — Заводская», должен был выйти на линию в шесть утра. Водитель, Зоя Аркадьевна Смирнова, пятидесяти двух лет, вышла из депо в пять сорок пять, прогрела вагон, проверила тормоза и двинулась по маршруту. В салоне никого не было. Первый рейс пустой. Зоя Аркадьевна проехала три остановки, когда увидела, что рельсы впереди скрылись под водой. Она затормозила, открыла дверь и выглянула. Вода подступала к подножке. Зоя Аркадьевна закрыла дверь, потянулась к рации и не успела. Поток, хлынувший с боковой улицы, ударил в вагон, и трамвай, двадцать тонн стали, поехал по мокрым рельсам боком, как на салазках, и медленно, с протяжным скрежетом, лёг на бок. Зоя Аркадьевна упала на стенку, ставшую полом, и стенка оказалась мокрой, и вода текла через разбитое боковое стекло. Женщина не смогла выбраться, так как сломала позвоночник и не шевелилась. Она умерла за несколько минут.

Теперь полозья трамвая торчали из воды, и вода обтекала их, закручиваясь воронками. Кабина уже начала покрываться тонкой коркой льда, а внутри по-прежнему находилось тело.

Автомобили, десятки автомобилей, плавали по улицам, как игрушечные, стукаясь друг о друга, о стены домов, о столбы. Некоторые стояли на крышах, перевёрнутые, и их днища поблёскивали в утреннем свете. В одном, в белом седане, стоявшем нормально, по окна в воде, Козлов увидел фигуру за рулём, неподвижную, откинувшуюся на подголовник. Он отвёл глаза.

На шестом или восьмом рейсе, у дома на углу Строителей и Советской, Никифоров остановил свою лодку и посмотрел на мэра, сидевшего в другой.

— Козлов, вам надо на берег. Вы посинели.

— Я в порядке.

— Нет.

— Пока люди в воде, я в порядке.

Виктор посмотрел на Никифорова, и в его глазах, покрасневших от ветра и усталости, стояло выражение, которое Влад за двадцать пять лет видел нечасто. Спокойное, непоколебимое упрямство человека, принявшего решение.

— Ладно. Как знаете.

Спасатель не стал спорить. Времени на споры просто не оставалось.

***

К восьми утра стало светло. Рассвет, серый, безрадостный, открыл картину, которую темнота милосердно скрывала.

Заречный район выглядел как город после бомбардировки. Вода, грязно-коричневая, с нефтяными разводами и плавающими трупами и мусором, стояла между домами и не уходила. Течение ослабло, но подпитка из водохранилища продолжалась, и уровень держался, медленно, сантиметр за сантиметром, поднимаясь. Панельная пятиэтажка на углу Строителей и Рабочей накренилась. Фундамент, подмытый потоком, просел с одной стороны, и дом стоял под углом, и из его окон свешивались простыни, скрученные в жгуты, и по этим простыням, по этим импровизированным верёвкам, люди пытались спуститься. Одна простыня лопнула, и человек упал в воду с четвёртого этажа. Лодка с добровольцами сразу рванулась к нему и подхватила, мокрого, кашляющего, но живого.

Добровольцы прибывали. Мужчины, молодые и не очень, в чём попало. Кто-то притащил резиновую рыбацкую лодку, старую, подлатанную. Кто-то пригнал катер с Верхнего пруда, маленький, с подвесным мотором, и этот катер, предназначенный для летних прогулок, сейчас шёл по затопленной улице Ленина мимо аптеки и сберкассы, и в нём сидели трое мужчин, и они снимали людей с балконов, протягивая руки вверх.

На берегу развернули палатки. Армейские, брезентовые, холодные. Внутри поставили буржуйки, притащенные откуда-то, и трубы дымили, и внутри стояла толчея мокрых, трясущихся людей. Медики, которых приехало уже пятнадцать человек, четыре бригады «скорой» и добровольцы из городской больницы, работали на коленях, на полу, без столов, без коек, отрезая мокрую одежду ножницами, растирая посиневшие конечности, ставя капельницы, и всё равно людей, нуждавшихся в помощи, оказывалось в разы больше, чем тех, кто мог эту помощь оказать.

Влад видел обморожения такой степени, которую не встречал за двадцать пять лет работы. Пальцы рук и ног, белые, твёрдые, как воск. Уши, ставшие полупрозрачными. Лица, покрытые ледяной коркой.

Женщина, которую вытащили из подвала, пробыла в воде с температурой около нуля больше часа. Её тело перестало дрожать, и это означало, что дрожать нечем. Мышцы израсходовали последний ресурс, и внутренняя температура упала ниже порога, за которым начинается тихое скольжение в смерть.

Медики качали головами.

В палатке, ближней к воде, лежала девочка лет десяти, найденная на крыше гаража. Она провела на этой крыше около пары часов, в пижаме и одном тапочке, при температуре минус двадцать два с ветром. Когда её нашли, она не могла говорить. Не могла двигаться. Она лежала на крыше, свернувшись калачиком, и дрожь, которая вначале сотрясала всё её тело, к моменту обнаружения прекратилась. Тело перестало бороться. Оно начало умирать, тихо, без криков, без судорог, просто угасая.

Докторша, которая приняла девочку, женщина лет тридцати пяти, с собранными в хвост волосами и спокойным лицом, расстегнула пижаму и положила руку на грудную клетку. Сердце не билось.

Сжав губы, врач отвернулась, выпрямившись, и перешла к следующему человеку, которому, возможно, она ещё сможет чем-то помочь.

— Нам нужен госпиталь, — произнес фельдшер Владу, моложавый, тридцатилетний, с трёхдневной щетиной. — Тёплые помещения. Горячие ванны для постепенного отогрева. Капельницы с подогретым физраствором. Здесь, в этих палатках, мы теряем людей.

— Госпиталь на Центральной работает, — ответил Никифоров. — Автобусы пустили от площади. Грузите тяжёлых и отправляйте.

Он говорил и одновременно стаскивал мокрую перчатку с левой руки. Пальцы не разгибались. Мужчина посмотрел на них, на свои пальцы, белые, негнущиеся, и натянул перчатку обратно, и пошёл к лодке.

***

В восемь тридцать семь лодка Никифорова шла по улице Рабочей, в глубине затопленного района, туда, куда другие лодки ещё не добирались. Здесь стояли старые кирпичные дома, трёхэтажные, постройки пятидесятых годов, с толстыми стенами, высокими потолками и деревянными перекрытиями. Вода поднялась до середины второго этажа, и эти дома, приземистые, массивные, выглядели почти целиком ушедшими под воду, и лишь верхние окна третьего этажа да покатые шиферные крыши оставались над поверхностью.

Козлов сидел на носу второй лодки, вцепившись негнущимися пальцами в леер. Лицо его приобрело землистый оттенок, губы потрескались от мороза и ветра, и он то и дело сжимал и разжимал кулаки, пытаясь вернуть пальцам подвижность. Спасательный жилет, намокший, обледеневший, давил на плечи.

Никифоров, сидевший у мотора на своей лодке, бросил на мэра быстрый взгляд. Козлов выглядел скверно. Измотан, замёрзший, на пределе. Но продолжал работать, и Влад не мог не признать, что чиновник ни разу не пожаловался, ни разу не попросил передышки, ни разу не отшатнулся, когда из воды поднимали мертвецов.

— Никифоров! — указал рукой сидевший на корме Денис. — Вон тот дом. Слышишь?

Они прислушались. Из трёхэтажного кирпичного дома, стоявшего в глубине двора, доносился звук. Крик. Женский, срывающийся, и сквозь него, тоньше и выше, плач ребёнка.

Лодки подошли к зданию. Окна второго этажа скрылись под водой почти целиком, и лишь верхняя четверть оконных проёмов торчала над поверхностью. Третий этаж оставался сухим, но окна там закрыты, и крики шли не оттуда. Голос прорывался откуда-то изнутри, снизу, из глубины здания, приглушённый стенами.

— Они на лестничной площадке, — определил Никифоров. — Между вторым и третьим. Вода подпёрла, и они застряли.

Подъездная дверь ушла под воду. Окно на лестничной клетке, узкое, забранное решёткой, виднелось на уровне ватерлинии. Проникнуть внутрь можно через окно квартиры на втором этаже, если выбить стекло и проплыть по затопленному коридору до лестницы. На третий этаж с их места не дотянуться.

— Я пойду, — вызвался Козлов.

Никифоров покачал головой.

— Это не ваша работа. Пойдёт Пашка.

Пашка уже перебросил ногу через борт, но Виктор остановил его жестом.

— Парень, ты втрое тяжелее меня. В том окне тебе не развернуться. Пусти.

Это не прозвучало как приказ. Просто констатация. Козлов, худощавый, жилистый, действительно легче прошёл бы через узкое окно второго этажа. Никифоров смерил взглядом оконный проём. Потом мэра. Потом снова проём.

— Ладно. Мы подгоним лодку к окну на площадке между вторым и третьим. Вы зайдёте через квартиру, подниметесь по лестнице изнутри. Выведете людей к нам. Никакого геройства. Нашли, вывели, вернулись. Всё понятно?

— Понял.

Козлов стянул спасательный жилет, так как он не пролез бы в окно в нём, и перевалился через борт. Вода обняла его мгновенно, хлынула в ботинки, поднялась по бёдрам, по пояс, по грудь. Ледяная, от которой перехватило дыхание и потемнело в глазах. Виктор сцепил зубы и подтянулся к подоконнику затопленной квартиры. Стекло вышиб локтем, а остатки выгреб рукой, порезавшись, но не почувствовав. Потом тяжело перевалился через раму и оказался внутри.

Квартира, полностью залитая. Мутная вода до подбородка, и мэр встал на цыпочки, чтобы не захлебнуться. Потолок нависал, низкий. В сталинских домах потолки высокие, три двадцать, и это дало ему возможность дышать, потому что от поверхности воды до потолка оставалось полметра воздуха. Затхлого, пахнущего штукатуркой и чем-то гнилостным.

Козлов двинулся к двери, разгрибая различные плавающие вещи, нащупывая ручку. Дверь открылась на удивление легко, и за ней оказался коридор, такой же затопленный, и в конце коридора, слева, лестничная клетка. Он слышал крик, гораздо громче теперь, ближе. Женский голос, хриплый, сорванный.

— Помогите!

— Иду! — крикнул Виктор, и его голос отразился от мокрых стен, гулко, как в пещере. — Держитесь, я иду!

Он добрался до лестницы. Вода стояла до середины пролёта между вторым и третьим этажом. На ступеньках, выше уровня воды, сидела женщина. Молодая, лет тридцати, в нижнем белье, промокшим до нитки. На руках у неё сидела девочка лет трёх, с запрокинутой головой, и девочка не плакала, так как она уже устала плакать, а просто вздрагивала, ритмично, мелко, как заводная игрушка. Рядом, прижавшись к перилам, стоял мальчик лет шести, босой, в пижаме с динозаврами, и его глаза, круглые, распахнутые, смотрели на Козлова с такой надеждой, что мэр на секунду отвернулся, потому что не мог выдержать этот взгляд.

Свет, пробивавшийся через лестничное окно, серый, предрассветный, освещал площадку скупо, неохотно, но достаточно, чтобы Козлов разглядел их более внимательно. Три фигуры на ступеньках, прижавшиеся друг к другу, как нахохленные птицы на ветке. Нижние ступени уходили в воду, и поверхность воды чуть колыхалась, и на ней плавала детская тапочка, одна, маленькая, с изображением зайца.

— Спокойно, — поднялся по ступеням Козлов, успокаивая.

Вода стекала с него ручьями.

— Снаружи лодка со спасателями. Мы выведем вас через окно. Сможете спуститься обратно к окну на втором этаже?

Женщина испуганно посмотрела на воду под ногами. Её передёрнуло.

— Мы здесь час, наверное, — заговорила она быстро, захлёбываясь словами, как будто боялась, что если остановится, то не сможет продолжить. — Я проснулась, а пол мокрый, и я схватила детей, и мы побежали наверх, и дверь на третий этаж закрыта, на ключ, там Евгений Николаевич живёт, я стучала, стучала, никто не открыл, может, его нет, может, уехал, я не знаю. И мы сидели тут, и вода поднималась, а я думала, что поднимется до нас, но она остановилась, вот здесь, на три ступеньки ниже, и мы сидели, и я держала Настю, и сын держался за меня, и он сказал: «Мама, нас спасут?», и я сказала: «Спасут, обязательно», а сама не знала, спасут ли, и я кричала, кричала, и никто не приходил, а потом вы…

Она замолчала. Губы её дрожали, и она прикусила нижнюю, чтобы остановить дрожь, и не смогла.

— Тихо, тихо, успокойтесь. Всёбудет хорошо, я вам обещаю.

Козлов присел перед ней на корточки. Мокрый, так как с него текло, и на ступеньках оставались лужицы.

— Как вас зовут?

— Оля. Ольга.

— Оленька, всё. Мы здесь. Сейчас вытащим вас. Сначала детей, потом вас. Хорошо?

Она кивнула. Быстро, часто, как заведённая.

— Дети не умеют плавать.

— Ничего страшного. Я понесу. По одному. Лодка прямо у окна, ребята примут.

Мэр взял на руки мальчика. Ребёнок вцепился ему в шею, горячими пальцами, неожиданно горячими на фоне всеобщего холода, и Козлов прижал его к себе одной рукой, а другой держался за перила, спускаясь по ступеням в воду. Вода поднялась до подмышек, потом до шеи, и мальчик запищал, и Виктор задрал руку, удерживая ребёнка над поверхностью.

— Тихо, тихо, малыш. Мы сейчас. Уже скоро.

Он прошёл по коридору к окну. Лодка покачивалась снаружи, Пашка свесился через борт, протягивая руки. Козлов передал мальчика. Пашка принял, усадил на дно лодки, накрыл одеялом.

— Сколько их там?

— Женщина и ещё ребёнок!

Козлов вернулся на лестницу. Мать протянула ему дочку.

— Её зовут Настя.

Мужчина взял девочку. Лёгкая, почти невесомая. Мокрая рубашка, холодная кожа, слипшиеся тёмные волосы. Девочка обхватила его руками за шею и прижалась лицом к его щеке, и он почувствовал, как маленькие губы шевелятся, шепчут что-то, может, «мама», может, что-то ещё, неразборчивое.

— Хорошо, Настёна. Пойдём.

Потом обернулся к матери.

— Давайте плывите за мной.

— Я не умею.

Мужчина поразмыслил секунду. Ему нужно удерживать над водой девочку, так что держать ещё женщину не будет возможности. А она невысокая, уйдёт с головой.

— Ладно. Тогда ждите меня. Я вернусь через несколько минут и помогу вам выбраться.

Та быстро кивнула.

— Хорошо. Главное, дети.

Он спустился к окну. Передал Насте Пашке. Тот принял, завернул. Козлов развернулся, чтобы идти за матерью.

И тогда дом содрогнулся. Звук, который он услышал, не походил ни на что. Не треск, не грохот, а протяжный, низкий хруст, словно чьи-то огромные пальцы сжали кирпичную коробку и начали мять. Потолок над головой Виктора двинулся. Не обрушился, нет, сначала двинулся, пошёл волнами, и с него посыпалась штукатурка, белые хлопья в мутной воде. Деревянные балки перекрытия, те самые балки пятидесятых годов, набухшие водой, державшие на себе третий этаж и крышу, не выдержали.

Перекрытие провалилось. Оно сложилось не разом, а участками, как ломается лёд на реке, от края к середине. Сначала рухнул потолок в дальней комнате, и Козлов услышал удар, глухой, тяжёлый, и волна прошла по воде в коридоре, толкнув его в спину. Потом обрушился потолок над коридором, и деревянные балки, кирпичи, куски штукатурки и шифера посыпались вниз, в воду, и Виктор рванулся к окну, и бревно, мокрое, чёрное, упало ему на плечи и вдавило под воду.

Снаружи, в лодке, Пашка увидел, как из окна второго этажа выплеснулся столб воды и пыли, и стена дома пошла трещинами, и крыша, покатая, шиферная, начала проседать, складываясь внутрь. Волна ударила в борт лодки и откинула её от стены. Мотор взревел, и Денис вцепился в румпель, удерживая курс, но поток, густой, несущий обломки, вынес лодку на середину затопленной улицы.

— Назад! — заорал Пашка. — Давай назад, там Козлов!

Денис развернул лодку. Они рванулись обратно, но на месте окна, через которое Козлов входил и выходил, громоздились обломки. Кирпичи, балки, листы шифера. Стена частично обрушилась, и вода бурлила у завала, затягивая обломки внутрь, в чёрное нутро дома.

— Козлов! — свесился за борт Пашка, вглядываясь в мутную воду. — Козлов!

Тишина. Плеск воды. Скрип оседающих конструкций. И женский крик, приглушённый, изнутри, с лестницы, где осталась мать. А потом и там что-то обрушилось, похоронив все звуки.

Никифоров подплыл на второй лодке через две минуты. Он услышал крик Пашки по рации и гнал мотор на полную.

— Что? — подвёл он лодку к завалу.

— Козлов внутри. Перекрытие обрушилось.

Никифоров перебрался через борт в воду. Ледяная, по горло. Он подплыл к завалу и принялся разбирать, выдёргивая кирпичи, отталкивая обломки. Руки, онемевшие, отказывали, и он работал предплечьями, плечами, всем телом. Пашка спрыгнул следом, и они вдвоём расчистили проход, узкий, через который можно протиснуться.

Никифоров нырнул внутрь. Темнота, мутная вода, обломки. Он шарил руками по дну, по стенам, по тому, что раньше называлось полом и потолком. Наконец нащупал ткань. Куртку. Потянул. Тяжело. На Козлове лежала балка, придавив его к полу. Влад упёрся ногами и столкнул ту. Потом с трудом вытянул тело к свету, к проёму.

Они подняли мэра в лодку. Тот лежал на спине, мокрый, серый, с закрытыми глазами. Изо рта текла вода. Грудная клетка не двигалась.

— Массаж! — крикнул Никифоров.

Пашка начал компрессии. Раз, два, три, четыре, пять. Ладони на груди мэра, мерные толчки. Денис наклонился, зажал Козлову нос, вдохнул в рот. Ещё. Ещё.

В этот момент дом окончательно обрушился, сложившись, подняв кучу брызг, создав волну, которая откинула лодки на несколько метров.

— Давай назад! Назад!

Лодка шла к берегу. Мотор ревел. Дети, мальчик и девочка, сидели на дне, прижавшись друг к другу, и смотрели, как чужие дяди пытаются оживить человека, который только что нёс их на руках. Они не знали, что их мать осталась в доме. Не думали об этом.

Ничего не получалось. Пашка давил и давил, и лицо его исказилось, и он бормотал что-то. Может, молитву, может, ругательство, а Козлов не дышал. Кожа его принимала тот цвет, который Никифоров видел слишком часто и который не оставлял надежды.

На берегу медики приняли носилки. Фельдшер положил пальцы на шею мэра. Посмотрел на часы. Посмотрел на Никифорова. Медленно покачал головой.

Никифоров стоял и смотрел, как брезент накрывает лицо Козлова. Мокрое, серое лицо, с полуоткрытыми глазами, в которых застыло выражение усилия, того последнего усилия, с которым он пытался выбраться из-под обломков, и не смог. Влад стоял, и вода стекала с его одежды, и люди вокруг двигались, кричали, работали, а он стоял.

Пашка подошёл, встал рядом. Оба молчали.

— Он детей вытащил, — произнёс наконец Пашка. — Обоих.

— Да, — ответил Никифоров.

— А мать не успел.

— Нет.

Пашка посмотрел на двух детей, мальчика и девочку, которые сидели в стороне, завёрнутые в термоодеяла, и женщина-медик пыталась напоить их горячим чаем, и мальчик пил, а девочка, Настя, не пила, просто сидела и смотрела перед собой. Дети ещё не знали, что потеряли мать. Они даже не знали, кем был человек, который вынес их на руках из затопленного дома. Человек, который полез в чёрную ледяную воду, в чужой подъезд, в чужую беду, потому что окно узкое, а он худой.

— Надо продолжать, — сказал Никифоров.

— Надо, — согласился Пашка.

Они сели в лодку и пошли обратно. Мотор взревел. Влад отвернулся от берега и смотрел вперёд, на залитые улицы, на дома в воде, на людей в окнах, которые ждали.

Настя, та, которую Виктор передал последней, по-прежнему сидела на асфальте, завёрнутая в термоодеяло, и смотрела, как носилки с мэром уносят к другим телам. Она не плакала. Она молчала, обхватив колени, и только её глаза, тёмные, огромные на бледном лице, двигались, следя за каждым жестом.

***

Никифоров продолжал работать, несмотря на гибель Козлова. Час за часом, рейс за рейсом. Лодка шла по улицам, по дворам, по переулкам, и в каждом окне, на каждом балконе, на каждой крыше ждали люди, и каждый из них смотрел на оранжевую куртку Влада так, как смотрят на последнюю надежду.

Он снимал людей с деревьев. С фонарных столбов. С крыш автобусных остановок. С балконов, с подоконников, с козырьков подъездов. Он вытаскивал из воды тех, кто ещё барахтался, и тех, кто уже не барахтался. Живых передавал в лодку. Мёртвых привязывал к столбам, к перилам, к любым торчащим из воды предметам, чтобы не уносило течением, чтобы потом, когда вода уйдёт, их можно найти и опознать.

Он лез в подъезды, по горло в ледяной воде, и плыл по коридорам первых этажей, и стучал в двери, и выбивал двери, и находил за ними тех, кого можно спасти, и тех, кого нельзя. В одной квартире нашёл кошку, рыжую, сидевшую на плавающем комоде, и старика, сидевшего на кровати, по грудь в воде, и старик сказал:

— Кошку забери, а я останусь.

Никифоров забрал кошку, и старика тоже, несмотря на его протесты, и старик материл его, пока его несли к лодке, и Влад терпел.

Его собственные руки перестали сгибаться около десяти утра. Он не мог разжать пальцы, и ему приходилось помогать зубами, чтобы расстегнуть карабин или развязать верёвку. Пашка и Денис, тоже обмороженные, тоже на пределе, смотрели на него и молчали, и продолжали работать, потому что он продолжал.

В десять тридцать прибыли вертолёты. Два «Ми-8», военные, тёмно-зелёные, которые зависли над крышами Заречного, и по тросам спустились спасатели, профессиональные, в сухих гидрокостюмах, со снаряжением, и начали эвакуацию с крыш. Гул лопастей смешался с воем сирен, и этот звук, тяжёлый, рокочущий, казался Никифорову самым желанным звуком в его жизни.

К полудню поток спасателей из соседних регионов усилился. Колонны МЧС, двадцать, тридцать, сорок машин, подходили по федеральной трассе. Надувные лодки, катера, амфибии. Полевые кухни, из труб которых валил пар, и запах каши и горячего чая плыл над берегом, и люди, промокшие, окоченевшие, стояли в очереди за жестяными кружками, и обжигали губы, и кашель стоял надсадный, бесконечный.

Первая колонна из Барнаула прибыла в одиннадцать двадцать. Двенадцать машин, сорок спасателей, шесть моторных лодок на прицепах. Старший, майор в возрасте, подошёл к Ермолаеву, который координировал работу с берега, и спросил:

— Где хуже всего?

— Везде, — ответил Ермолаев. — Но начните с правого фланга. Улица Рабочая, дальше к промзоне. Там частный сектор, одноэтажные дома, затоплены по крыши. Люди на чердаках, если успели. Если не успели, то под водой. В те районы ещё никто не заходил. Не хватало лодок.

Майор кивнул, развернулся к своим. Через десять минут шесть лодок пошли по затопленным кварталам, и из первого же дома, в который они заглянули, вытащили семью из четырёх человек, просидевшую на чердаке пять часов в мокрой одежде, при минус тридцати. Двое из них, дети, семилетний мальчик и четырёхлетняя девочка, были без сознания.

Никифоров вылез из лодки в двенадцать пятнадцать. Не потому что хотел остановиться, а потому что упал. Ноги просто подломились, и он сел на мокрый асфальт, и больше не смог встать.

Мужчина провёл на воде несколько часов. Сто семьдесят с лишним человек прошли через его руки за это время, живых и мёртвых. Он помнил не всех, так как лица сливались в одно, мокрое, серое, испуганное. Но некоторых помнил. Мальчика, который сидел на подоконнике пятого этажа, свесив ноги наружу, один, без взрослых, в одних трусах, и его кожа была синей, и он не плакал, и не кричал, и не звал на помощь. Мальчишка просто сидел и смотрел на воду внизу, и когда Влад поднял его в лодку, мальчик сказал: «Мама ушла за помощью и не вернулась. Давно ушла».

Он также помнил женщину, беременную, в одном нижнем белье, на девятом месяце, которую спускали с балкона шестого этажа на верёвке, скрученной из простыней, и верёвка скрипела, и женщина прижимала руки к животу, и лицо её было каменным, сосредоточенным, и она ни разу не вскрикнула, ни разу, за все эти метры спуска. Помнил старика с собакой, который отказывался лезть в лодку без неё. В общем, люди довольно разные, но одновременно и похожие.

Денис и Пашка подхватили Влада под руки, оттащили к палатке. Фельдшер, тридцатилетний, с трёхдневной щетиной, присел рядом.

— Снимайте перчатки.

Никифоров послушно стянул перчатки. Пальцы, белые, негнущиеся. Фельдшер осмотрел.

— Обморожение второй, местами третьей степени. Обе руки. Ноги покажите.

— Нет времени.

— Покажите ноги.

Никифоров с огромным трудом стянул ботинки. Носки, мокрые, смёрзшиеся, отдирались от кожи с усилием. Ступни, белые, с восковым отливом.

— Вы закончили на сегодня, — произнёс фельдшер.

— Там люди, — ответил Влад.

— Другие вытащат. А вы отморозите себе конечности до ампутации. В госпиталь, прямо сейчас.

Никифоров сидел и смотрел на воду. На дома, торчащие из неё. На вертолёты над крышами. На лодки, снующие по улицам. На людей на берегу, закутанных в одеяла, сидящих, лежащих, стоящих. На медиков, бегающих между ними. На тела, которые складывали в стороне, накрывая тем, что нашлось, простынями, брезентом, кусками полиэтилена. Ряд тел вытянулся вдоль забора школы, и ряд становился длиннее с каждым часом.

У забора стоял мужчина. Немолодой, в дублёнке нараспашку, без шапки, с мокрыми, прилипшими ко лбу волосами. Он стоял и смотрел на ряд тел, и руки его висели вдоль тела, безвольные, пустые. Полицейский, дежуривший у ограждения, подошёл к нему.

— Вам помочь?

Мужчина не ответил. Он стоял и смотрел.

— Вы кого-то ищете?

— Жену, — произнёс мужчина, не поворачивая головы. — И дочь. Они были в Заречном. Я звоню с утра. Не берут трубку.

— Как фамилия?

— Сорокины. Елена и Катя. Катя маленькая, три года.

Полицейский записал. Потом тронул мужчину за плечо.

— Мы ищем. Пройдите в школу, там тепло. Зарегистрируйтесь у волонтёров, они ведут списки найденных. Может быть, ваши уже там.

Мужчина кивнул. Но не ушёл. Стоял и смотрел на тела у забора, и в его глазах было выражение, которое полицейский, двадцатипятилетний сержант, никогда раньше не видел и которое ему не хотелось видеть. Выражение человека, который знает ответ на свой вопрос, но не может заставить себя его принять.

Влад закрыл глаза. Открыл.

— Козлов полез в дом, чтобы вытащить детей. Вытащил. А обратно не вышел. Перекрытие обрушилось. Деревянные балки, кирпич, шифер. Я его доставал. Минуты три под водой, может, четыре. Слишком долго.

Фельдшер молчал.

— Он мог не лезть, — продолжал Никифоров, и его голос звучал ровно, без надрыва, но под этой ровностью что-то дрожало. — Он мэр. Его место в штабе, у телефона, с бумагами. Он знал это. Я ему говорил. А он полез. Потому что там дети, и окно узкое, и он худой.

Он помолчал.

— Ладно. Давайте в госпиталь.

Его погрузили в «скорую». Машина тронулась, поехала вверх, на холм, прочь от воды, и Влад лежал на носилках, укрытый термоодеялом, чувствуя, как покалывание возвращается в пальцы, мучительное, горячее, и это покалывание означало, что ткани ещё живы, ещё борются, ещё не сдались.

В «скорой» было тепло. Сухо. Тихо, если не считать шума мотора и сирены, которая включалась на перекрёстках. Влад лежал и смотрел в потолок, белый, металлический, с круглым плафоном лампы, и ему казалось, что он видит этот потолок впервые в жизни. Просто потолок. Просто лампа. Просто тепло. Такие простые вещи, на которые он никогда не обращал внимания, вдруг обрели чудовищную, почти невыносимую ценность. Тепло. Сухость. Крыша над головой. Всё то, чего сейчас были лишены тысячи людей, сидевших на крышах, на балконах, в промёрзших квартирах верхних этажей, ждущих помощи, которая идёт, но идёт слишком медленно.

Он подумал о Татьяне. О её лице, сонном, встревоженном, в дверном проёме. Он не сказал ей, что происходит. Не успел. Или не захотел. Или не нашёл слов. Какими словами объяснить жене, что город, в котором они живут тридцать лет, в котором родились их дети, в котором каждая улица знакома до последнего выбоины, этот город тонет?

Фельдшер, сидевший рядом, измерял ему давление. Манжета сжимала руку, и давление оказалось низким, что неудивительно после шести часов в ледяной воде.

— Вы семейный? — спросил фельдшер, записывая цифры.

— Жена, двое детей. Взрослые уже. Сын в армии, дочь в институте. В другом городе.

— Повезло.

— Да, — согласился Никифоров. — Повезло.

И подумал о тех, кому не повезло. О мальчике на подоконнике, мать которого ушла за помощью и не вернулась. О другой матери, чьих детей успели спасти, а её, нет. О Козлове, который полез в дом, потому что окно узкое. Обо всех, кого он вытащил, и обо всех, кого не вытащил, потому что не успел, не доплыл, не нашёл.

За окном «скорой» проплывал утренний Крутоярск. Верхний город, холмы, сухие улицы. Люди на тротуарах, стоящие группами, смотрящие вниз, в долину, где вместо Заречного района плескалось озеро. Кто-то плакал. Кто-то звонил по телефону. Кто-то просто стоял и молчал, потому что для того, что произошло, не существовало ни слов, ни слёз, ни жестов.

На площади Победы, у памятника солдату, возник стихийный мемориал. Кто-то положил цветы, пластиковые, из ближайшего ларька. Кто-то поставил свечу, и она горела, защищённая от ветра пластиковым стаканчиком, и маленькое пламя трепетало, но не гасло. Рядом с цветами лежала детская варежка, одна, синяя, маленькая. Никто не знал, кто её положил и зачем. Но люди, проходившие мимо, замедляли шаг и смотрели на эту варежку, и в их взглядах было столько боли, сколько не вмещали в себя ни газетные полосы, ни телевизионные репортажи, ни слова чиновников.

Город пережил первый удар. Вода стояла. Люди ждали на крышах. Спасатели работали. Врачи работали. Добровольцы работали. И где-то в глубине затопленного района, в квартире на верхнем этаже, в темноте, без электричества, без связи, без надежды, кто-то ещё дышал. Кто-то ещё ждал. Кто-то ещё верил, что за ним придут.

Сирены продолжали выть. Вертолёты рубили лопастями серое небо. Лодки шли по улицам, и их моторы тарахтели, и эхо отражалось от стен домов, торчащих из воды, и возвращалось, множась, искажаясь. Люди ждали на крышах, на балконах, в окнах верхних этажей, и некоторые из них махали руками, и некоторые кричали, а некоторые уже не махали и не кричали, потому что сил не осталось, и они просто сидели, прижавшись спиной к стене, и смотрели в серое небо, и ждали.

Вода по-прежнему стояла. Водохранилище, огромное, раненое, продолжало истекать через пролом в плотине, и поток, хоть и ослабевший, всё ещё нёс воду в долину, и уровень в городе менялся медленно, на сантиметры, то поднимаясь, то опускаясь, и никто не мог предсказать, когда он начнёт падать. Часы. Дни. Может быть, недели.

Крутоярск ждал. И дышал. И не сдавался.