Плотина.

Часть первая.

Плотина поднималась из ущелья, точно клин, вбитый в горный хребет рукой, не знавшей сомнений. Двести пятьдесят метров бетона, вогнутого дугой навстречу напору воды, перегораживали русло реки Студёной между двумя отвесными скальными берегами. Серая, покрытая изморозью стена уходила вниз, в пропасть, где клубился морозный туман над нижним бьефом, и оттуда, снизу, плотина казалась чем-то нечеловеческим, чем-то, что не могло появиться в результате расчётов и чертежей, а скорее возникло само по себе, как возникают горы. Гребень тянулся на тысячу с лишним метров, и по нему проходила дорога, по которой сейчас двигался кортеж из трёх чёрных внедорожников и одного микроавтобуса с логотипом областного телеканала.

Губернатор Аркадий Петрович Горшенин вышел из машины первым, ещё до того, как охранник успел обежать капот и открыть дверцу. Ветер, тянувший вдоль гребня, тронул полы его тёмно-синего пальто, и Горшенин привычным жестом поправил шарф, кашемировый, графитового оттенка, повязанный ровно так, как повязывают шарфы люди, уверенные в том, что на них смотрят. На лацкане поблёскивал флажок-значок, и весь его облик, от аккуратно подстриженных висков до начищенных ботинок на толстой подошве, говорил о человеке, привыкшем занимать центр любой комнаты, любой площадки, любого кадра.

Он на секунду задержался, окинув взглядом панораму, и на лице его промелькнуло выражение собственника, оглядывающего владения. Горшенин любил такие моменты, когда выходишь из машины и первым делом видишь нечто монументальное, нечто, что можно присвоить хотя бы на уровне жеста, интонации, позы у парапета. Он расправил плечи, втянул живот и привычно тронул узел галстука под пальто, хотя галстук сидел безупречно. Он проверял его дважды по дороге.

Мэр Крутоярска Виктор Сергеевич Козлов выбрался из второй машины с выражением лица, которое он старательно удерживал между вежливой заинтересованностью и полным безразличием. Получалось не очень. Козлов прищурился на ветру, сунул руки в карманы куртки и посмотрел на часы. Половина второго. Ехать от города сюда пришлось сорок минут, и ещё столько же обратно, и в три у него совещание по уборке снега, которое нельзя отменить, потому что снег в Крутоярске не убирали третью неделю.

— Геннадий Фёдорович, ну что, встречайте высоких гостей, — произнёс Горшенин и протянул руку директору ГЭС, который уже стоял наготове у входа в административный корпус, приземистого здание из жёлтого кирпича на левом берегу, прямо у основания плотины.

Балашов, рослый, полноватый мужчина, пожал протянутую руку двумя ладонями, чуть наклонив голову. Его заместитель Семёнов стоял на полшага позади, держа в руках синюю папку с документами, и улыбался ровной, отрепетированной улыбкой.

— Аркадий Петрович, для нас большая честь. Всё готово, можем начать с машинного зала, а потом на смотровую, если пожелаете.

Горшенин окинул взглядом плотину, задрав голову. Отсюда, с площадки у административного корпуса, бетонная дуга нависала над ними, и он ощутил мимолётное, быстро подавленное неудобство от этой нависающей массы. Двести пятьдесят метров над уровнем реки. Выше, чем любой небоскрёб в Крутоярске. Тело плотины несло на себе следы многолетней эксплуатации. Потёки, серо-зелёные разводы на бетоне, едва заметные рыжие полосы в местах, где арматура подходила слишком близко к поверхности. Всё это виднелось лишь вблизи. Издалека же плотина выглядела монолитной, неколебимой.

— Грандиозно, — сказал Горшенин. — Всякий раз, когда приезжаю, поражаюсь. Это ведь, Геннадий Фёдорович, крупнейшая в стране?

Балашов широко, по-хозяйски улыбнулся. Ему нравилось, когда задавали этот вопрос. Он слышал его десятки раз, от журналистов, от делегаций, от школьных экскурсий, и каждый раз отвечал с одинаковым наслаждением, как отец, которого спрашивают, правда ли его сын получил золотую медаль.

— Не просто крупнейшая, Аркадий Петрович. Единственная в своём роде.

Он обвёл рукой дугу плотины, словно представляя её аудитории.

— Крупнейшая арочно-гравитационная плотина в России! Установленная мощность семь тысяч мегаватт. Десять гидроагрегатов. Водохранилище объёмом тридцать пять кубических километров. Мы обеспечиваем электроэнергией не только Крутоярск, но и ещё четыре соседних региона. Это, если хотите, энергетическое сердце всей восточной части страны.

Козлов, не вынимая рук из карманов, молча кивнул. Его внимание привлекла группа рабочих в оранжевых жилетах, которые возились с чем-то у подножия левобережного устоя. Один из них, заметив кортеж, выпрямился и смотрел в их сторону, не отводя глаз.

Второй рабочий, приземистый, в шапке, съехавшей на затылок, дёрнул первого за рукав.

— Олег, хватит пялиться. Что ты как проситель.

— А я и есть проситель, — ответил Кудрин, не отводя взгляда от кортежа. — Только мне не милостыню надо от барина, а чтобы эти люди посмотрели на четвёртый и пятый блок.

— Ну посмотрят. И что? Скажут, что всё в пределах допуска. Как всегда.

— Может, и скажут. Но тогда хотя бы на бумаге будет, что я предупреждал.

Приземистый покачал головой, натянул шапку обратно на лоб и вернулся к работе. Кудрин ещё постоял, щурясь на ветру, потом медленно полез в карман куртки и вытащил свёрнутый лист, испещрённый столбиками цифр. Провёл по нему пальцем, будто перечитывая в сотый раз. Сунул обратно.

Телевизионщики уже выгружали камеру и штатив. Журналистка Оксана Дроздова, молодая женщина с короткой стрижкой и красным от холода носом, проверяла микрофон, дыша на пальцы. Оператор Лёша, сутулый парень в вязаной шапке, натянутой до бровей, настраивал баланс белого, поворачиваясь к серому небу.

— Аркадий Петрович, мы сначала запишем интервью у плотины, а потом внутри? — спросила Оксана, подбежав.

Горшенин окинул её быстрым, оценивающим взглядом, каким политики смотрят на журналистов, определяя, свой человек или нет.

— Оксана, вас же Оксана зовут?

— Да, Аркадий Петрович.

— Оксаночка, милая, вы молодец, что выехали в такой холод. Патриотизм в журналистике — это редкость в наши дни.

Дроздова неуверенно улыбнулась, не поняв, комплимент это или ирония. Оператор Лёша за её спиной беззвучно хмыкнул в шарф.

— Давайте прямо здесь, на фоне.

Горшенин повернулся вполоборота, оценивая ракурс.

— Вот так хорошо видно? Чтобы масштаб чувствовался?

— Идеально.

Они встали у бетонного парапета. За спиной Горшенина плотина поднималась вверх, заполняя весь кадр, и от одного её вида можно было потерять чувство масштаба. Водосбросные отверстия, каждое размером с пятиэтажный дом, зияли тёмными прямоугольниками в верхней части сооружения, закрытые сейчас стальными затворами. Ниже, по телу плотины, спускались контрфорсы, рёбра жёсткости, уходящие вниз, к подошве, опирающейся на скальное ложе.

— Мы находимся у крупнейшей гидроэлектростанции России, Крутоярской ГЭС, — начала Оксана, держа микрофон у подбородка, чтобы он не закрывал рот. — Это сооружение, построенное в тысяча девятьсот семьдесят восьмом году, по сей день остаётся одним из главных объектов энергетической инфраструктуры страны. Сегодня станцию с рабочим визитом посещает губернатор Аркадий Петрович Горшенин. Аркадий Петрович, несколько слов для наших зрителей?

Горшенин чуть склонил голову, обозначая уважение к камере, и заговорил тем мягким, ровным тоном, которым говорят люди, привыкшие к интервью:

— Крутоярская ГЭС, без преувеличения, наша гордость. Это не просто электростанция. Это символ того, на что способна инженерная мысль, когда за ней стоит воля целого народа. Эта плотина обеспечивает теплом и светом миллионы людей. Я хочу лично поблагодарить коллектив станции за их ежедневный труд, который, может быть, не всегда заметен, но абсолютно незаменим.

Балашов, стоявший за кадром, одобрительно кивал. Семёнов рядом с ним перебирал листы в своей синей папке, не поднимая глаз.

— Геннадий Фёдорович, может, расскажете зрителям подробнее о значении станции? — развернула микрофон к директору Оксана.

Балашов шагнул в кадр, расправив плечи.

— С удовольствием. Крутоярская ГЭС вырабатывает около двадцати четырёх миллиардов киловатт-часов электроэнергии в год. Для сравнения, этого хватит, чтобы обеспечить электричеством город с населением в пять миллионов человек. Наша станция работает стабильно. Все десять гидроагрегатов в строю, плановые ремонты проводятся в соответствии с графиком. Безопасность, как вы понимаете, наш абсолютный приоритет.

Козлов, оставшийся в стороне от камеры, посмотрел на небо. Облака лежали низко, плотные, свинцовые, и из-за хребта, с севера, наползали ещё более тёмные. Ветер дул несильно, градуса два ниже нуля, и Козлов чувствовал холод через подошвы ботинок, не приспособленных для долгого стояния на бетоне. Синоптики обещали к завтрашнему дню усиление ветра и понижение температуры до минус пятнадцати. Это означало новые проблемы с трубами в Заречном районе, новые жалобы, новый разнос на планёрке.

— Виктор Сергеевич, идите к нам? — позвал Горшенин.

Козлов неохотно подошёл, натянув на лицо выражение заинтересованности.

— Пойдёмте внутрь, — предложил Балашов. — Покажу вам машинный зал. Зрелище, скажу вам, впечатляющее.

Они двинулись к входу в административно-производственный корпус, и охрана губернатора, трое крепких мужчин в одинаковых чёрных куртках, перестроилась, пропуская VIP-группу вперёд. Журналистка и оператор подхватили оборудование и засеменили следом.

У входа Козлов задержался. Он обернулся и увидел того самого рабочего в оранжевом жилете, который смотрел на кортеж. Мужчина лет сорока пяти, худощавый, с узким, остроскулым лицом, стоял метрах в тридцати и переминался с ноги на ногу, словно не решаясь подойти. В руке он сжимал свёрнутый лист бумаги.

Мэр отвернулся и вошёл внутрь.

***

Машинный зал гудел. Низкий, утробный гул десяти работающих турбин наполнял пространство, проникал в рёбра, в зубы, в подошвы ботинок. Зал уходил вперёд на сотни метров, и гидроагрегаты, каждый размером с двухэтажный дом, стояли в ряд, накрытые сверху кожухами из матово-голубой стали. Между ними сновали люди в синих спецовках и жёлтых касках, и их голоса тонули в этом ровном, всепоглощающем гуле. Пол, выложенный бетонными плитами, мелко вибрировал, и Горшенин чувствовал эту вибрацию всем телом, от ступней до макушки.

— Мощь, — произнёс он, оглядываясь. — Настоящая мощь.

— Каждый агрегат, Аркадий Петрович, по семьсот мегаватт, — повёл рукой Балашов, обводя зал. — Рабочее колесо весит триста пятьдесят тонн. Вода подаётся через напорные трубопроводы диаметром шесть с половиной метров. Давление на лопатки чудовищное, но конструкция выдерживает. Инженеры, которые это проектировали, знали, что делали.

Губернатор кивнул, повернулся к камере и вновь принял то выражение, которое можно увидеть на предвыборных плакатах.

— Оксана, снимайте. Вот это.

Он обвёл зал рукой.

— вот это и есть будущее нашей энергетики. Чистая энергия. Никаких выбросов. Река работает на людей. Мы планируем в ближайшие два года провести модернизацию систем управления, перевести станцию на полностью цифровое управление. Это позволит повысить эффективность ещё на восемь, а то и десять процентов.

Козлов слушал и незаметно потирал переносицу. Два года. Модернизация. Цифровое управление. Бюджетных денег на уборку снега в городе не хватало, а тут цифровое управление. Он поймал себя на мысли, что ему совершенно всё равно, сколько мегаватт вырабатывает каждый из этих гудящих монстров. Его волновала труба на углу Лесной и Советской, которая лопалась каждую зиму, и многоквартирный дом на Рабочей, четвёртый подъезд, где жильцы третий месяц жили без горячей воды, и дорога на Южном объезде, убитая ещё в прошлом году.

— Виктор Сергеевич, вас не впечатляет? — вдруг обернулся Горшенин, и в его голосе проскользнула лёгкая, почти незаметная насмешка.

— Впечатляет, Аркадий Петрович, — кивнул Козлов. — Очень.

Они прошли вдоль машинного зала до конца, где Балашов показал им пульт управления. Дежурная смена, четверо операторов, поднялась при виде начальства. Молодой диспетчер, высокий, светловолосый парень с острым кадыком, вытянулся у своего монитора, как солдат на смотре. Пожилая женщина за соседним пультом, оператор гидромеханического оборудования, смотрела на вошедших поверх очков с плохо скрываемым раздражением. Её рабочее место заслонили телом и камерой.

— Смена несёт вахту круглосуточно, — объяснял Балашов. — Контроль всех параметров в реальном времени. Уровень верхнего бьефа, давление в водоводах, температура обмоток, вибрация. Любое отклонение фиксируется системой и немедленно выводится на экран.

— Молодцы, ребята, — одобрительно кивнул дежурной смене губернатор. — Страна на вас держится.

Светловолосый диспетчер растерянно улыбнулся. Пожилая женщина молча села обратно.

Горшенин задержался у пульта, наклонился к монитору, на котором бежали графики.

— А это что за кривая? Вот эта, красная?

Балашов поспешно подошёл, заглянул через плечо.

— Это температура обмоток третьего генератора, Аркадий Петрович. Штатная величина.

— А почему она скачет?

Пожилая женщина за соседним пультом подняла глаза и негромко сказала, ни к кому конкретно не обращаясь:

— Это не температура обмоток. Это давление в водоводе второго агрегата. И она не скачет, а растёт. Уже третью неделю.

Балашов выпрямился. Улыбка на его лице не погасла, но окаменела.

— Нина Васильевна, давайте не будем перегружать гостей техническими деталями.

— Как скажете, Геннадий Фёдорович, — ровным голосом ответила женщина и вернулась к своему экрану.

Горшенин посмотрел на Балашова, потом на Нину Васильевну, потом снова на Балашова. Чуть нахмурился. Но момент прошёл. Губернатор уже двигался дальше, к следующему объекту осмотра, и Балашов двигался за ним, и Семёнов за Балашовым, и все они двигались, и никто не остановился, а давление в водоводе второго агрегата продолжало расти.

Они вышли из машинного зала через боковую дверь и оказались на технической галерее, проходившей внутри тела плотины. Узкий коридор, освещённый лампами дневного света, тянулся, казалось, в бесконечность. Стены здесь мокро блестели. Вода просачивалась сквозь бетон, собиралась в капли на потолке и с ритмичным шлёпаньем падала в жёлоб, проложенный вдоль стены. Воздух пах сыростью.

— Это нормально? — кивнул на мокрые стены мэр.

— Абсолютно, — улыбнулся Балашов. — Любая плотина такого масштаба фильтрует воду через тело. Это штатный процесс. Дренажная система собирает фильтрат и отводит в нижний бьеф. Всё под контролем.

Семёнов, шедший позади, промокнул лоб платком. В галерее стояла духота, странная для зимнего дня, и рубашка под его пиджаком прилипла к лопаткам.

Горшенин провёл пальцем по стене. На подушечке осталась влага и крупинки бетона.

— Солидно, — протянул он задумчиво.

Козлов шёл последним и всё оглядывался на мокрые стены. Капля упала ему за шиворот, крупная, ледяная, и он вздрогнул, потёр шею.

— Балашов, — позвал он негромко, так, чтобы Горшенин впереди не услышал. — А давно тут так мокро?

— Так мокро, как? — обернулся директор, замедлив шаг.

— Ну вот так. Что с потолка льёт.

— Виктор Сергеевич, это не льёт. Это фильтрация. Абсолютно нормальный процесс. Плотина живёт, дышит. Бетон, он ведь не монолит в бытовом смысле. Он пористый. Вода проходит через микрокапилляры, собирается в дренажные каналы и отводится. Всё по проекту.

— По проекту почти пятидесятилетней давности, — заметил Козлов.

Балашов промолчал. Только улыбка его чуть дрогнула, как пламя свечи от сквозняка, и тут же выровнялась.

Они поднялись лифтом на гребень. Здесь, наверху, ветер навалился сразу, рванул полы пальто, забрался под шарф. Горшенин поморщился, но виду не подал. Перед ними открывался вид, от которого перехватывало дыхание. С одной стороны плотины лежало водохранилище, огромное, серое, неподвижное, затянутое у берегов тонким ледком, уходящее к горизонту, где сливалось с таким же серым небом. С другой, внизу, в двухстах пятидесяти метрах, бурлила вода нижнего бьефа, пенилась у бетонного водобоя, и от неё поднимался пар, который ветер нёс вниз по ущелью, в сторону долины, в сторону города.

— Красота, — проговорил губернатор, и на секунду в его голосе послышалось нечто настоящее, непротокольное. — Красота какая.

Он стоял, опершись на парапет, и несколько секунд молчал. Ветер трепал шарф, бил по полам пальто, но Горшенин не замечал. Водохранилище внизу казалось бескрайним, тяжёлым, живым. Серая вода колыхалась, и у берегов тонкий ледок потрескивал на мелкой волне. На дальнем берегу, километрах в десяти, темнел лес, уже припорошенный снегом, и над лесом, в разрыве облаков, проглядывала полоса белёсого неба.

— Аркадий Петрович, осторожнее, ветер, — предупредил охранник.

Горшенин отмахнулся. Он вдруг повернулся к Балашову и спросил, тише, чем обычно, словно не для камеры:

— Геннадий Фёдорович, а вы когда-нибудь думаете о том, что будет, если она не выдержит? Вот это всё, вся эта вода?

Балашов рассмеялся. Уверенно, громко, как смеются люди, которых спрашивают, боятся ли они падения неба.

— Аркадий Петрович, я об этом не думаю по одной простой причине. Это невозможно. Плотина выдержит. Она простоит ещё сто лет.

Губернатор кивнул, помедлил и отошёл от парапета. На мгновение его взгляд задержался на водохранилище, и что-то промелькнуло в глубине его глаз, быстрое, тревожное. Но он тряхнул головой, вернул на лицо привычное выражение и зашагал к лифту.

Оксана записывала стендап, стараясь не щуриться на ветру.

— За моей спиной крупнейшая плотина России. Высота сооружения сопоставима с восьмидесятиэтажным небоскрёбом. Водохранилище, образованное плотиной, содержит тридцать пять кубических километров воды, что делает его одним из крупнейших искусственных водоёмов страны. Вода приводит в движение десять турбин, которые обеспечивают электричеством миллионы жителей… Козлов стоял у парапета и смотрел вниз. Голова чуть кружилась от высоты. Он различал крошечные фигурки рабочих у подножия, технику на площадке, ленту дороги, уходящей по ущелью к югу, к городу. Далеко внизу, на левом берегу, виднелся посёлок энергетиков, десяток пятиэтажек и одна девятиэтажка, котельная с дымящей трубой, школа, магазин. За посёлком ущелье расширялось, переходя в долину Студёной, и где-то там, за поворотом реки, за грядой холмов, лежал Крутоярск. Миллион двести тысяч человек. Его город.

— Геннадий Фёдорович, у вас тут посёлок прямо под плотиной, — заметил Козлов.

— Белокаменный. Четыре тысячи жителей. Наши работники и их семьи.

Козлов посмотрел на посёлок, на его крошечные крыши, на дым из котельной, который ветер сразу рвал в клочья и уносил по ущелью. Отсюда, с гребня, посёлок казался игрушечным. Спичечные коробки домов, ниточки улиц, точки автомобилей на стоянке у магазина. Школьный двор, огороженный забором из сетки-рабицы, с горкой и качелями. Детская площадка, пустая в рабочий час. Козлов представил, как выглядит этот посёлок изнутри, из окна квартиры на пятом этаже, откуда видна плотина, вся, целиком, нависающая над жизнью, над завтраком, над утренними сборами ребёнка в школу.

— Не страшно им тут жить? — спросил он, и в его голосе послышалось не сочувствие, а скорее недоумение, как у человека, который не понимает, зачем люди строят дома у подножия вулкана.

— А с чего бы им бояться? — пожал плечами Балашов. — Плотина надёжнее скалы. Многие из наших сотрудников родились здесь, выросли. Для них это дом.

— А если произойдёт что-то?

— Если произойдёт что-то, Виктор Сергеевич? — улыбнулся снисходительно Балашов. — Плотина рассчитана на нагрузки, которые природа не в состоянии создать. Запас прочности десятикратный. Землетрясение в девять баллов выдержит. Мы тут навечно.

Козлов кивнул и снова посмотрел на часы.

Группа спустилась вниз и направилась к машинам. На площадке перед административным корпусом Горшенин остановился для ещё одного комментария в камеру, и в этот момент к ним подошёл тот самый мужчина в оранжевом жилете. Он шагал торопливо, чуть нервно, и свёрнутый лист бумаги в его руке подрагивал.

— Аркадий Петрович, разрешите…

Семёнов среагировал мгновенно. Он шагнул наперерез, положив руку на грудь подошедшему, мягко, но непреклонно.

— Олег Ростиславович, не сейчас.

— Валерий Николаевич, мне нужно буквально минуту. Я подготовил данные по фильтрации на нижних горизонтах, и там… — Не сейчас, — повторил Семёнов, понизив голос. — Мы обсудим это на планёрке.

Олег Кудрин, инженер гидротехнической службы, посмотрел через плечо Семёнова на губернатора. Горшенин говорил что-то Оксане, улыбаясь, и ветер трепал его шарф. Кудрин перевёл взгляд на Балашова. Директор стоял рядом с губернатором и смеялся чему-то, откинув голову. Охранники у машин переговаривались, поглядывая на небо.

— Валерий Николаевич, — понизил голос до полушёпота Кудрин, — фильтрация за последний месяц выросла на сорок процентов. На сорок. На отметке сто двадцать открылась новая трещина. Дренаж на левобережном устое забит, я вчера проверял, вода не уходит. И два затвора на водосбросе заклинило ещё в октябре, и их так и не починили. Вы же знаете.

Семёнов взял Кудрина за локоть и отвёл на два шага в сторону.

— Олег, я всё знаю. Всё. Затворы включены в план ремонта на март. Трещину я видел. Она поверхностная, в пределах допуска. Фильтрация колеблется сезонно, ты сам прекрасно понимаешь.

— Она не колеблется, она растёт, — развернул лист Кудрин.

Таблица, исчерченная красными пометками, ряды цифр, подчёркнутые дважды.

— Вот, смотрите. Замеры за октябрь, ноябрь, декабрь. Линейный рост. Это не сезонные колебания, Валерий Николаевич. Это тенденция.

Семёнов скользнул глазами по цифрам. Его кадык дёрнулся.

— Олег, я не буду нести эту бумагу губернатору. И тебе не советую. Ты представляешь, что начнётся? Комиссия, проверки, простой станции. Балашов тебя уволит, и меня заодно. Подай служебную записку в установленном порядке. Через канцелярию. Рассмотрим в рабочем режиме.

— Через канцелярию, — повторил Кудрин. — Я подавал. Дважды. В октябре и в ноябре. Знаете, что мне ответили? «Принято к сведению». К сведению, Валерий Николаевич.

Семёнов выдержал паузу. Затем аккуратно снял руку с локтя Кудрина, одёрнул пиджак и посмотрел ему в глаза.

— Олег Ростиславович. Я тебя уважаю. Ты хороший инженер. Но если ты сейчас подойдёшь к губернатору с этой бумажкой, ты создашь проблему. Не плотине. Себе. Ты меня понимаешь?

Кудрин молчал. Ветер шевелил лист бумаги в его пальцах.

— Понимаю, — проговорил он наконец.

Кудрин опустил глаза на свёрнутый лист. Красные пометки, подчёркнутые дважды цифры, кривые на графике, которые он чертил от руки, по вечерам, сидя за кухонным столом, пока жена Лена гладила бельё и поглядывала на него с молчаливым беспокойством. Она не понимала, что именно его тревожит, но видела, как он бледнеет, возвращаясь с работы, как не может уснуть, как встаёт ночью и садится у окна, глядя в темноту, в сторону ущелья, где ничего не видно, только чёрный провал между двумя горными склонами.

— Олег, ну что опять? — спрашивала она.

— Ничего. Спи.

— Ты сам-то поспи хоть раз нормально.

Он не спал. Лежал и слушал ночную тишину, и в этой тишине ему чудился звук, далёкий, почти неуловимый, как будто что-то где-то скрипит, стонет, сдвигается на долю миллиметра. Это была не плотина. Это был он сам, его нервы, натянутые до звона.

А может, и плотина тоже.

Он не мог знать наверняка. В этом и была главная мука.

— Вот и хорошо. На планёрке в понедельник обсудим. Я лично возьму на контроль.

Семёнов развернулся и зашагал к машинам, где Горшенин уже прощался с Балашовым, крепко, по-мужски тряся ему руку.

— Спасибо, Геннадий Фёдорович. Молодцы. Так держать.

— Благодарим за визит, Аркадий Петрович. Всегда рады.

Козлов уже сидел в машине, откинув голову на подголовник, закрыв глаза. Двигатель работал, печка гнала тёплый воздух, и мэр думал о трубе на углу Лесной и Советской.

Водитель мэрского внедорожника, Миша, молодой крепкий парень с короткой стрижкой, обернулся к заднему сиденью.

— Виктор Сергеевич, может, радио включить?

— Нет, — не открывая глаз, ответил Козлов.

Помолчали. Миша барабанил пальцами по рулю.

— А правда, что плотина может прорваться?

Козлов открыл один глаз.

— С чего ты взял?

— Да так. Жена читала в интернете. Какой-то блогер писал, что плотина старая, что бетон разрушается, что если землетрясение или ещё что, то всё, привет.

— Блогеры много чего пишут, — закрыл глаз обратно мэр. — Не читай блогеров.

— Ну а если серьёзно?

— Если серьёзно, то мне сейчас нужно думать не о плотине, а о том, почему в Заречном районе снег не чищен вторую неделю и почему подрядчик Сивцов купил себе третий «Лексус», а на уборку у него, видите ли, денег нет. Вот об этом мне надо думать.

Миша кивнул и замолчал. Кортеж выехал с территории ГЭС на дорогу, идущую вдоль ущелья, и Козлов, не открывая глаз, чувствовал, как машина плавно берёт поворот за поворотом, спускаясь к долине. Он задремал, и ему снилась труба на углу Лесной и Советской, которая лопалась, и из неё хлестала вода, горячая, ржавая, и вода заливала перекрёсток, и люди бежали, а он стоял посередине и не знал, что делать.

Кортеж тронулся. Чёрные внедорожники один за другим проехали по гребню плотины, мимо парапетов, мимо фонарных столбов с ледяной коркой на плафонах, и свернули на дорогу, ведущую вниз, в долину, к городу.

Кудрин стоял на площадке и смотрел им вслед. Лист бумаги в его руке мялся на ветру. Потом он сложил его, сунул во внутренний карман куртки, повернулся и пошёл обратно к подножию левобережного устоя, где его ждала незаконченная работа.

Облака над ущельем темнели. А на проходной ГЭС, в маленькой будке с электрообогревателем, охранник Василий Ильич Тарасов записывал в журнал время отъезда губернаторского кортежа. Аккуратным, разборчивым почерком. Тарасов служил на проходной одиннадцатый год и вёл журнал с дотошностью архивариуса. Время прибытия, время убытия, номера машин, фамилии посетителей. Он закрыл журнал, задвинул его на полку и посмотрел в окно, на площадку.

Кудрин шёл обратно к левобережному устою. Шёл медленно, сунув руки в карманы, чуть сутулясь. На полпути остановился, обернулся и посмотрел вверх, на плотину. Стоял так с полминуты, запрокинув голову. Потом опустил взгляд и пошёл дальше.

Тарасов проводил его глазами. Включил чайник. За окном начал падать мелкий снег, сухой, колючий, похожий на соль.

***

К вечеру небо затянуло полностью. Горизонт исчез, и мир сузился до узкой полоски дороги, до жёлтого конуса фонарей, до ближайших деревьев, чьи голые ветви раскачивались всё сильнее.

Ветер пришёл около восьми вечера, сначала порывами, потом ровно, напористо, и температура начала падать. Столбик термометра на стене проходной Крутоярской ГЭС, электронный, в металлическом кожухе, показывал минус четыре в девять часов, минус семь в одиннадцать, минус двенадцать в час ночи. Ветер гнал позёмку вдоль гребня, выл в стальных конструкциях водосброса, бился о бетон, заворачивал ледяную крупу в спирали.

Ночная смена заступила в десять. Диспетчер Сергей Маслов, тридцати двух лет, спокойный, дотошный, из тех, кого коллеги называют «занудой» и при этом доверяют безоговорочно, расположился у своего пульта и начал обход параметров. Экраны мониторов мерцали зелёным. Уровень верхнего бьефа, пятьсот тридцать девять метров, нормальный подпорный уровень. Давление в водоводах, в допуске. Температура обмоток генераторов, норма. Вибрация рабочих колёс, допустимые пределы. Всё зелёное. Всё штатно.

Маслов налил себе чаю из термоса, обхватил кружку ладонями и посмотрел на часы. До конца смены оставалось восемь часов.

В диспетчерской стояла та особенная ночная тишина, которая бывает на объектах непрерывного цикла. Не настоящая тишина, потому что гул турбин не прекращался ни на секунду, а скорее привычная тишина, тишина рутины, когда все звуки знакомы и не требуют внимания. Мужчина знал каждый из этих звуков. Низкое, ровное гудение генераторов. Щелчки реле на пульте, ритмичные, как метроном. Далёкий посвист вентиляции. Позвякивание ложечки в кружке Нины Васильевны, которая размешивала сахар вот уже двадцать лет одним и тем же движением, круговым, четыре оборота по часовой стрелке.

Нина Васильевна сидела за резервным пультом, в своём привычном кресле, откинув голову, полуприкрыв глаза. Она не спала. Она дремала тем полусном, которым умеют дремать только опытные операторы ночных смен, когда тело отдыхает, а ухо продолжает ловить каждый нештатный звук, каждый щелчок, каждое отклонение в привычной симфонии работающей станции.

— Нина Васильевна, — позвал Маслов негромко.

— М-м?

— Вы помните наводнение в восемьдесят третьем? Когда водохранилище переполнилось и пришлось открывать водосбросы?

Женщина открыла глаза. Посмотрела на него поверх очков.

— Помню. Мне двадцать четыре года было. Я тогда только-только устроилась, после техникума. Три дня не спали. Балашов, тогда ещё не директор, бегал по галереям мокрый с ног до головы, матерился так, что стены краснели. Но плотина выдержала.

— А страшно было?

— Страшно? — помолчала женщина. — Нет, Серёжа. Страшно не было. Тревожно, да. Но страшно, это когда ты не понимаешь, что происходит. А мы понимали. Мы знали показания, знали запас прочности, знали, что делать. Страшно тем, кто внизу. Кто ничего не знает и ни на что не может повлиять.

Она снова прикрыла глаза. Маслов посмотрел на монитор. Всё зелёное. Всё штатно.

Пока ещё.

И вдруг на соседнем мониторе высветилось предупреждение. Жёлтая рамка, мигающая. Маслов поставил кружку, подвинулся к экрану. Датчик фильтрации на горизонте сто двадцать, левобережный устой. Показания выше верхней границы нормы на двенадцать процентов.

Маслов открыл журнал предыдущих смен. Перелистал записи. Этот датчик уже мигал жёлтым трое суток. Дневная смена отметила: «Повышенные показания фильтрации. Сезонные колебания. Принято к сведению». Подпись начальника смены.

Маслов задумчиво побарабанил пальцами по столу. Позвонил обходчику.

— Андрей, ты где?

Голос Журавлёва прорезался сквозь шум ветра в динамике:

— На галерее, отметка сто пятьдесят. Проверяю дренажные каналы, как ты просил.

— Что там?

Пауза. Маслов услышал, как Журавлёв шлёпает по воде.

— Серёга, тут мокро. Мокрее, чем обычно. На стыке четвёртого и пятого блоков вода прямо сочится. Не капает, а сочится. Жёлоб переполнен.

Маслов сжал губы. Посмотрел на монитор. Жёлтая рамка продолжала мигать.

— Ладно. Спустись на сто двадцать, проверь датчик фильтрации. Там тоже жёлтый.

— Понял.

Маслов сделал запись в журнале: «01: 47. Повышенная фильтрация на отметках 120 и 150. Обходчик направлен на проверку. Рекомендуется осмотр силами гидротехнической службы в утреннюю смену». Подумал, добавил: «Срочно».

Перечитал. Зачеркнул «Срочно». Написал: «Необходим осмотр в первоочередном порядке».

Положил ручку. Снова взял кружку. Чай остыл.

***

К трём часам ночи температура опустилась до минус семнадцати. Ветер усилился до двадцати метров в секунду и ревел в ущелье, как живое существо, огромное и злое. Тросы подъёмных кранов на площадке звенели, и этот звон, высокий, пронзительный, проникал даже сквозь толстые стены машинного зала.

Андрей Журавлёв поднялся из галерей, промокший, замёрзший, с красными от холодной воды руками. Зашёл в диспетчерскую, сел на стул у стены, стянул каску и провёл ладонью по мокрым волосам.

— На сто двадцатой хреново, — сказал он без предисловий.

Маслов обернулся.

— Насколько?

— Жёлоб затоплен. Вода на полу, сантиметров пять. Я прошёл до смотровой ниши, и там… Серёга, там бетон мокрый не снаружи. Он мокрый изнутри. Я приложил руку, и он тёплый. То есть вода идёт не с поверхности, она идёт из глубины тела.

Маслов молча смотрел на него.

— И на стыке четвёртого и пятого блоков трещина расширилась. Я замерял в прошлый раз, две недели назад, семь миллиметров. Сейчас одиннадцать. Четыре миллиметра за две недели, Серёга.

Маслов повернулся к пульту. Жёлтая рамка на мониторе сменилась оранжевой. Показания фильтрации выросли ещё на шесть процентов за последние два часа.

— Я звоню Балашову, — произнёс Маслов.

— Ночью? Он тебя убьёт.

— Пусть убивает.

Диспетчер набрал номер. Гудки шли долго. Наконец трубку подняли, и сонный, недовольный голос директора проскрипел:

— Да?

— Геннадий Фёдорович, это Маслов, диспетчер ночной смены. У нас аномальный рост фильтрации на левобережном устое. Горизонт сто двадцать, показания превышают норму на двадцать процентов и продолжают расти. Обходчик зафиксировал расширение трещины на стыке четвёртого и пятого блоков. Рекомендую вызвать аварийную бригаду гидротехников.

Тишина на том конце. Потом Балашов откашлялся.

— Маслов, ты понимаешь, который час?

— Да, Геннадий Фёдорович.

— Фильтрация на устое растёт каждую зиму. Это термический фактор, бетон реагирует на перепад. Кудрин мне весь мозг этим съел. Запиши в журнал, утром разберёмся.

— Геннадий Фёдорович, обходчик говорит, бетон мокрый изнутри. Вода идёт из глубины тела.

Пауза.

— Маслов, ты гидротехник?

— Нет, но… — Вот и не лезь. Запиши. Утром вызову Кудрина, пусть смотрит. Всё, спокойной ночи.

Связь оборвалась.

Маслов положил трубку и посмотрел на Журавлёва. Тот сидел, упёршись локтями в колени, и молча качал головой.

— Записывай, — произнёс Журавлёв.

— Записал. Что ещё я могу?

Журавлёв не ответил. Встал, надел каску и пошёл обратно в галерею. В дверях обернулся.

— Если что, я на сто двадцатой. Буду смотреть.

— Если что, — повторил Сергей.

Он остался один. Мониторы мерцали. Ветер выл. Плотина гудела, и сквозь привычный гул турбин пробивался ещё один звук, тонкий, едва уловимый, как пение натянутой струны. Маслов наклонил голову, прислушиваясь. Звук шёл снизу, из-под пола, из самого тела бетонной дуги, и в нём чудилось что-то новое, что-то, чего раньше не слышалось в ночных шумах станции.

Он снял телефонную трубку и позвонил на проходную.

— Василий Ильич, это Маслов. Кудрин не приехал ещё?

— Нет, Серёжа. Ждёшь его?

— Жду. Как появится, пусть сразу в диспетчерскую.

— Понял. Что у вас там? Я тут слышу что-то. Вибрация какая-то, даже в будке чувствуется.

Мужчина помолчал.

— Не знаю, Василий Ильич. Надеюсь, ничего. Но вы, на всякий случай, если что-то пойдёт не так, не ждите. Уходите на правый берег. Сразу.

Тарасов на том конце тоже помолчал.

— Серёжа, ты меня пугаешь.

— Я себя тоже пугаю. Хорошей ночи, Василий Ильич.

Маслов положил трубку.

Сергей откинулся в кресле и потёр лицо обеими ладонями. Щетина царапала пальцы. Он подумал о жене Свете, которая спала сейчас в их квартире на улице Чкалова, в Верхнем городе, на четвёртом этаже, и рядом с ней, на приставленной к кровати детской кроватке, спала Машенька, одиннадцать месяцев, и она, наверное, посапывала, как делала всегда, тихо, по-щенячьи, и Света лежала на боку, повернувшись к ней лицом, и одна рука свешивалась к кроватке, касаясь пальцами одеяльца. Мужчина видел эту картину так отчётливо, словно стоял рядом, и от этой ясности ему стало нехорошо, потому что ясность была неуместной, потому что ему нужно было думать не о жене и дочке, а о датчике, который горел оранжевым, и о бетоне, который мок изнутри.

Мужчина положил ладонь на стол. Столешница мелко вибрировала, и вибрация эта чуть изменилась, стала неровной, словно к ровному ритму турбин примешался ещё один ритм, сбивчивый, чужой.

Он посмотрел на монитор. Оранжевая рамка датчика фильтрации мигнула и сменилась красной.

***

В четыре часа двадцать три минуты Журавлёв вызвал его по рации. Голос обходчика звучал иначе. Не просто встревоженно. Голос дрожал.

— Маслов. Маслов, ответь.

— Слышу.

— Спускайся на сто двадцатую. Сейчас же.

— Что там?

— Приходи и увидишь.

Сергей передал пульт второму оператору, пожилой Нине Васильевне, которая дремала в кресле у резервного монитора, находясь на второй смене подряд, коротко объяснил ситуацию, и побежал. Лифт спускал его в чрево плотины, и с каждым десятком метров вниз звук менялся, нарастал, густел. Когда двери открылись на отметке сто двадцать, Маслов услышал воду. Не капель. Не сочение. Поток.

Галерея, которую он помнил сухой, с аккуратным жёлобом и редкими каплями на потолке, превратилась в ручей. Вода стояла по щиколотку, мутная, желтоватая, и двигалась, текла в сторону дренажных решёток, которые уже не справлялись. Лампы дневного света гудели, и в их мертвенном мерцании мокрый бетон стен блестел, как отполированный.

Журавлёв стоял в конце галереи, у смотровой ниши, и светил фонарём в стену. Луч выхватывал трещину. Она шла вертикально, от пола до потолка, раскрываясь книзу, и из неё, из этой чёрной щели в бетоне, била вода. Не сочилась, не капала. А именно била, с напором, веерообразной струёй, ударяясь в противоположную стену и рассыпаясь брызгами.

— Вот, — повёл фонарём Журавлёв. — Это полчаса назад открылось. Давление растёт. Слышишь?

Маслов слышал. Помимо шума воды, из глубины трещины доносился звук, похожий на скрежет. Бетон двигался. Что-то в гигантском теле плотины смещалось, перераспределялось, и эта трещина, шириной уже в два, а то и три сантиметра, расходилась на глазах.

— Уходим, — приказал Маслов.

— Что?

— Уходим. Наверх. Сейчас.

Они побежали к лифту, разбрызгивая воду. Сергей схватил рацию.

— Нина Васильевна! Нина Васильевна, ответьте!

Треск. Потом голос:

— Слушаю, Серёжа.

— Объявляйте аварийную тревогу. Немедленно. Разрушение тела плотины на левобережном устое, горизонт сто двадцать. Вызывайте все службы. И звоните в МЧС.

— Серёжа, ты уверен?

— Нина Васильевна, делайте!

Лифт поднял их на отметку двести, к машинному залу. Здесь гул турбин стоял привычный, ровный, и ничто, казалось, не говорило о беде. Но Маслов чувствовал ногами, как изменилась вибрация пола. Она стала ощутимо сильнее, и в неё вплёлся ритмичный толчок, будто кто-то внизу, в глубине, бил кувалдой по стене.

Сирена взвыла в четыре тридцать одну. Резкий, пронзительный звук заполнил машинный зал, коридоры, лестничные клетки. Рабочие ночной смены, те немногие, кто находился на станции, вскакивали, хватали куртки, каски.

Маслов вбежал в диспетчерскую. Нина Васильевна стояла у пульта, бледная, с трубкой в одной руке и чашкой в другой. Чашку она, кажется, не замечала.

— МЧС на линии, — сообщила она. — Что им говорить?

Маслов взял трубку.

— Это диспетчер Крутоярской ГЭС, Маслов. Аварийная ситуация. Активное разрушение тела плотины на левобережном устое. Прошу немедленно организовать оповещение и эвакуацию посёлка Белокаменный, а также населённых пунктов ниже по течению реки Студёной.

— Принято, — звучал на том конце линии голос, казалось, профессионально, бесцветно. — Уточните масштаб угрозы. Это частичное разрушение или… В этот момент пол ушёл из-под ног. Не качнулся. Не вздрогнул. Именно ушёл, как палуба корабля на волне, и Маслов рухнул на колени, успев схватиться за край стола. Нина Васильевна упала на стул. Чашка разлетелась о пол. Мониторы мигнули, погасли, вспыхнули снова. Все рамки на экранах горели красным.

Звук пришёл снизу. Не грохот, не взрыв. Стон. Чудовищный, утробный стон тысяч тонн бетона, который раскалывался, разламывался, раздвигался давлением, превышающим всё, для чего его создавали. Стон перешёл в рёв. Стены диспетчерской задрожали, и штукатурка посыпалась с потолка, свет замигал, и кто-то в коридоре закричал, и крик утонул в этом невообразимом, ни с чем не сравнимом звуке.

Маслов поднялся, цепляясь за стол. Посмотрел на монитор. Камера внешнего наблюдения, установленная на правом берегу, показывала плотину в инфракрасном режиме. В левой трети дуги, там, где начинался устой, зияла чернота. Огромный, неправильной формы пролом, и через него, в этой зернистой ночной картинке, валила вода. Не текла. Не лилась. Валила, как лавина, белая пена в чёрном проёме, и Маслов не мог оценить масштаб, потому что камера стояла слишком далеко, но он знал размеры каждого элемента плотины наизусть, и по ним он понял, что пролом в ширину занимает около пятидесяти метров.

— Господи, — прошептала Нина Васильевна.

Сергей смотрел, как вода рвётся через тело плотины, и от масштаба этого зрелища у него отнялись ноги.

Он привалился к стене и стоял так несколько секунд, не в силах оторвать взгляд от монитора. Картинка дрожала, камера тряслась на своём креплении, и зерно инфракрасного изображения плыло, размывалось, но главное было видно отчётливо. Плотина разрушалась. Не просто трещина, не просто пролом. Целый сегмент стены, от основания до гребня, отделялся от тела дуги и проседал, медленно, неотвратимо, как кусок глиняного берега, подмытого рекой. Бетон, казавшийся вечным, оказался всего лишь камнем, а камень, оказалось, умеет падать.

Нина Васильевна стояла рядом, вцепившись в спинку кресла. Её очки сползли на кончик носа. Губы беззвучно двигались, и Маслов понял, что она молится.

Тридцать пять кубических километров. Тридцать пять миллиардов кубических метров воды, запертых бетонной дугой высотой в двести пятьдесят метров, давили на пролом, расширяя его, выгрызая из краёв куски бетона, арматуру, скальную породу. На камере было видно, как правый край пролома осыпается, обрушивается вниз огромными глыбами, и через секунду пролом становится шире ещё на двадцать, тридцать, сорок метров.

Пол снова содрогнулся. Лампы погасли. В полной темноте, пронизанной лишь красным мерцанием аварийных светильников, Маслов услышал, как за стеной, в машинном зале, что-то сорвалось с креплений и упало с ужасающим грохотом.

— Уходим! — схватил он Нину Васильевну за руку. — Все уходим! Наверх, на правый берег!

Они бежали по коридору, спотыкаясь о куски штукатурки, перепрыгивая лужи, которые натекали непонятно откуда. Стены тряслись. Сирена продолжала выть, но её звук тонул в том непрекращающемся рёве, который шёл отовсюду, снизу, сверху, из стен. Навстречу выскочили двое рабочих в спецовках. Один с разбитым лбом, и кровь текла по его лицу, но он не замечал, и они все вместе побежали к аварийному выходу, ведущему на правый берег, и сзади, в утробе станции, гремело, стонало, выло, и пол ходил ходуном.

Маслов вспомнил о Журавлёве. Обходчик бежал позади, он видел его в коридоре, худую фигуру в каске, мелькающую в красном свете аварийных ламп. Живой. Бежит. Хорошо.

Они вырвались наружу через стальную дверь, распахнувшуюся от удара Масловского плеча, и ветер налетел на них, ледяной, колючий, полный снежной крупы. Темнота. Ночь. Минус двадцать, может, ниже, и холод мгновенно обжёг лёгкие, щёки, пальцы. Маслов побежал по дороге, ведущей вверх по правому берегу, и на бегу обернулся.

Он увидел плотину. Точнее, то, что от неё осталось. В ночной мгле, при свете аварийных прожекторов, которые ещё работали на правобережном устое, левая треть дуги отсутствовала. На её месте зияла пропасть, и из этой пропасти, с высоты двухсот метров, вниз обрушивалась вода. Стена воды. Масса воды. Количество воды, которое не вмещалось в сознание, потому что человеческий мозг не приспособлен воспринимать такие объёмы. Водохранилище, громадное внутреннее море, продавливало себя через пролом, и рёв этого потока перекрывал вой ветра, вой сирены, все звуки мира.

Маслов смотрел, как водяная стена обрушивается на площадку у подножия плотины, на административный корпус, на подстанцию, на дорогу, и всё это исчезает, поглощается, перестаёт существовать в считанные секунды. Пена взметнулась на немыслимую высоту. Брызги долетели до него, на расстоянии ста метров, на высоте пятидесяти метров над подножием, и ударили по лицу ледяным крошевом.

И тогда он подумал о Белокаменном. О четырёх тысячах человек, которые спят в своих квартирах, в посёлке в двух километрах ниже по течению. Он подумал о том, что позвонил в МЧС три минуты назад. О том, что три минуты, это ничто. Это даже не сирена. Это даже не пробуждение.

— Белокаменный, — произнёс он вслух.

Никто его не услышал. Ветер унёс слово и растворил в рёве воды.

Он вспомнил разговор на гребне, дневной, когда их всех согнали к прибытию высокого начальства. Голос Балашова, уверенный, снисходительный. «Плотина рассчитана на нагрузки, которые природа не в состоянии создать». Голос Козлова, безразличный, усталый. «А если произойдёт что-то?» И свой собственный голос, который молчал, потому что ему не полагалось говорить, потому что он был диспетчером, человеком за пультом, маленькой шестерёнкой в огромном механизме, и шестерёнки не спорят с директорами и губернаторами.

Теперь механизм сломался. И шестерёнка стояла на краю обрыва, на промёрзшей площадке, в мокрой рубашке, без куртки, и смотрела, как тридцать пять миллиардов кубометров воды вырываются на свободу.

***

Волна родилась у подножия плотины и понеслась по ущелью Студёной со скоростью курьерского поезда. Водохранилище, копившее силу десятилетиями, выдавливало себя через пролом, который продолжал расширяться, и объём потока рос с каждой секундой. В узком горном ущелье вода не могла разлиться вширь, и потому она росла вверх. Тридцать метров. Стена мутной, грохочущей, ревущей массы, несущей в себе куски бетона, обломки конструкций, камни, вырванные со дна деревья, всё это катилось по ущелью, сжатому скальными стенами, и от скорости на поверхности потока вздымался гребень из пены и ледяного крошева.

Посёлок Белокаменный проснулся от рёва. Не от сирены, которую так и не успели включить. От рёва воды, которая надвигалась с севера, из ущелья. Шум нарастал с такой скоростью, что люди, вскочившие в своих кроватях, не успевали понять, что происходит. Свет в окнах зажигался, кто-то кричал, кто-то выскочил на балкон в нательном белье и увидел в темноте, освещённой единственным фонарём у подъезда, как дорога внизу вспучивается, как асфальт трескается, и снизу, из-под земли, бьёт вода, и это не вода снизу, это вода оттуда, из ущелья, которая уже добралась, уже здесь.

Волна накрыла Белокаменный в четыре тридцать девять. Она вошла в посёлок с севера, по ущелью, и первым на её пути встал гараж кооператива «Восход», длинное кирпичное строение на шестьдесят боксов. Волна смяла его, как комкают газету, и понесла дальше, неся на себе обломки кирпича, искорёженные ворота, чей-то синий «Москвич», который поднялся на гребне и плыл, переворачиваясь, сверкая мокрым днищем.

Пятиэтажка на Молодёжной улице приняла удар следующей. Стена воды, высотой почти с само здание, ударила в торец дома, и окна первых двух этажей взорвались внутрь одновременно, как будто кто-то провёл невидимой рукой по фасаду, вдавив все стёкла разом. Тёмная бурлящая вода ворвалась в квартиры, в подъезды, в подвал, и дом вздрогнул, и что-то внутри него сломалось, панель перекрытия сдвинулась, и стена первого этажа, не выдержав бокового давления, пошла трещинами, и дом начал крениться, медленно, градус за градусом.

В квартире номер двенадцать, на третьем этаже, Мария Сергеевна Воронцова, учительница начальных классов, проснулась от грохота. Она лежала в темноте, и первая мысль была, что это землетрясение, потому что пол ходил ходуном и со стены упала полка с книгами. Она вскочила и босиком побежала к детской, где спали двое её детей, Даша, восемь лет, и Павлик, четыре года. Дверь детской заклинило, перекосило в раме, и Мария Сергеевна дёргала ручку, дёргала, и кричала их имена, и за дверью Даша кричала в ответ, «Мама! Мама!», и Павлик плакал, захлёбываясь.

Мария Сергеевна ударила плечом. Дверь не поддалась. Она ударила снова, и снова, и боль обожгла плечо, и дверь скрипнула, приоткрылась на ладонь, и в эту щель хлынула вода. Вода из детской, чёрная, холодная, по колено. Мария Сергеевна протиснулась в комнату и увидела, что окно разбито, и вода поступает снаружи, с улицы, поднимаясь уже до подоконника, и Даша стоит на кровати, прижимая к себе брата, и вода лижет матрас, и девочка смотрит на мать огромными, белыми от ужаса глазами.

Мария Сергеевна схватила обоих и потащила из комнаты, из квартиры, вверх по лестнице, на четвёртый этаж, на пятый.

Лестница была мокрой, скользкой, и они падали, и вновь поднимались, и Павлик визжал, и вода поднималась за ними по ступеням, ступенька за ступенькой. На площадке пятого этажа уже стояли люди, десять человек, пятнадцать, в трусах и халатах, мокрые, трясущиеся. Кто-то ломал дверь на чердак, потому что вода поднималась, поднималась, поднималась. А потом дом окончательно обрушился, похоронив всех присутствующих разом.

Девятиэтажку на Энергетиков волна сломала не сразу. Дом выдержал первый удар, массивный, железобетонный, построенный на свайном фундаменте. Но вода поднялась до четвёртого этажа, залила окна, квартиры, и люди на нижних этажах, те, кто не успел подняться, оказались в ловушке. Вода заливала комнаты, коридоры, заполняла пространство от пола до потолка, и в этой воде, в абсолютной темноте, плавали стулья, подушки, детские игрушки, и люди, которые ещё минуту назад мирно спали в своих кроватях.

Старик Григорий Захарович Мельников, восьмидесяти одного года, ветеран труда, жил на втором этаже, один, после смерти жены три года назад. У него болели ноги, и он ходил с палочкой, и по лестнице поднимался, держась за перила, шаг за шагом. Когда вода пришла, он встал с кровати и пошёл к двери. Вода уже была по колено, палочка выскользнула из руки, и он упал, и вода накрыла его, и он не встал.

Григория Захаровича протащило по полу и с силой швырнуло головой о стену, раз, другой, а после выбросило вместе с потоком воды из окна. К тому времени, как волна подхватила его, старик был мёртв, как и остальные жители девятиэтажного дома.

Школу залило целиком. Одноэтажное здание из силикатного кирпича, с палисадником и флагштоком у входа, исчезло под водой, как камень, брошенный в реку. Детская площадка во дворе, горка, качели, песочница, скрылись, и течение несло над ними мутную воду, и в воде кружились обломки заборов, куски шифера, чья-то одежда, розовая, детская, надутая пузырём.

***

Ниже по течению, за посёлком энергетиков, ущелье начинало расширяться. Река Студёная выходила из горной теснины в долину, широкую, пологую, окаймлённую холмами, и здесь волна растеклась, потеряв часть высоты, но набрав невообразимую ширину. Поток захватил пойму, залил поля, виноградники и дачные участки, замёрзшие, пустые в зимнюю ночь, и двинулся дальше, к югу, к городу, оставляя за собой хаос из грязи, льда и обломков.

Деревня Сосновка, триста двадцать жителей, стояла на берегу Студёной в четырнадцати километрах ниже плотины. Деревянные дома, заборы из горбыля, скотные дворы, церковь с голубым куполом. Здесь о плотине вспоминали редко. Она существовала где-то там, наверху, в горах, далёкая и абстрактная, как спутник на орбите.

Николай Петрович Жигалов, семидесяти трёх лет, встал по привычке в пять. Пошёл в хлев, задать сена корове Зорьке. Включил свет, лампочку на шнуре, жёлтую, тусклую. Зорька мотнула головой и замычала, и Жигалов заметил, что корова беспокоится, переступает ногами, и коза Маня тоже прядёт ушами и рвётся с привязи. Он подумал, что это из-за ветра. Ветер на дворе стоял отчаянный.

Потом он услышал гул. Низкий, нарастающий, словно где-то вдалеке ехала колонна тяжёлых грузовиков. Жигалов вышел из хлева, прислушался. Гул рос. Земля под валенками завибрировала. Зорька замычала протяжно, отчаянно.

Жигалов не увидел волну. Увидеть её в темноте, при ветре, несущем снежную крупу, не мог никто. Он почувствовал, как ноги обдало холодом, посмотрел вниз и в неверном свете, падавшем из хлева, различил воду. Вода текла по двору. Сначала по щиколотку, потом по колено, и она поднималась с немыслимой скоростью, и Жигалов развернулся к дому, но его уже сбило с ног, повалило, протащило по земле, обдирая до кости плоть, и последнее, что он видел, это как хлев, деревянный, на каменном фундаменте, который строил ещё его отец, складывается, как карточный домик, и Зорька, и Маня, и всё, что составляло его жизнь, уносится чёрной водой в чёрную ночь.

Соседка Жигалова, Валентина Павловна, шестидесяти лет, тоже проснулась от гула. Она подошла к окну и увидела, что улица внизу блестит, мокро блестит, хотя дождя не было и быть не могло, минус семнадцать на дворе. Она нажала выключатель уличного фонаря, который стоял на столбе у её калитки, самодельный, на длинном шнуре. Фонарь зажёгся и осветил двор, и Валентина Павловна увидела, как из-за угла соседского дома, из переулка, лезет вода. Именно лезет, как живое существо, перекатываясь через бордюр, заполняя канаву, поднимаясь по ступенькам крыльца.

— Господи, — прошептала она.

Она бросилась к телефону, стационарному, висевшему на стене в коридоре, и набрала номер сына Андрея, который жил на другом конце деревни, ближе к реке.

Гудки не шли. Линия молчала.

Потом женщина обернулась, и в этот момент стёкла в доме вылетели, ослепив её осколками. Её с силой швырнуло о стену, ломая кости, позвоночник, раскалывая череп. Смерть наступила мгновенно.

Фельдшер Анна Ивановна Козырева, сорока двух лет, работавшая в медпункте на полставки, потому что вторая половина ставки не финансировалась, ночевала в ту ночь не у себя дома, а у подруги, на верхнем конце деревни, и это спасло ей жизнь. Она выбежала на крыльцо, услышав рёв, и увидела, как нижняя часть деревни, та, что ближе к реке, перестаёт существовать. Не рушится, не горит, не разлетается на куски, а просто исчезает, поглощённая чёрной, движущейся массой. Она стояла и смотрела, и рот её был открыт, но из горла не вылетало ни звука.

Сосновку смыло за сорок секунд. Церковь с голубым куполом простояла на девять секунд дольше, и лишь потому что её каменные стены выдержали первый удар, но потом вода перехлестнула крышу, купол накренился и рухнул, и течение подхватило его, голубой, жестяной, нелепый посреди этого месива, и понесло вниз по долине.

***

Федеральная трасса М-47 пересекала долину Студёной в двадцати двух километрах ниже плотины. Мост через реку, железобетонный, четырёхполосный, строили в две тысячи девятом, к юбилею города, и он считался одним из самых современных в регионе. По мосту в этот час, в предрассветной темноте, двигался поток транспорта, негустой, но непрерывный.

Ринат Урусов вёл фуру со стороны оптовой базы. Двадцатитонный рефрижератор, загруженный молочной продукцией для сети супермаркетов «Привет», должен прибыть к шести утра, до открытия. Ринат ехал этим маршрутом трижды в неделю и знал каждый поворот, каждую выбоину, каждый знак. Радио играло тихо, какая-то утренняя станция, песни вперемешку с новостями. Кофе в подстаканнике давно опустел.

Ринат зевнул и посмотрел на мост. До него оставалось около километра. Фары выхватывали из темноты полосу асфальта, обочину, присыпанную снегом, и дальше, за обочиной, пустоту, долину, которую он никогда не замечал, потому что ездил здесь на автопилоте, думая о жене, о дочке, о кредите за квартиру.

Потом он увидел, что мост двигается.

Ринат моргнул. Протёр глаза. Нет, мост стоял на месте. Двигалось под мостом. Река, которая обычно текла где-то далеко внизу, между бетонных опор, теперь поднялась, заполнила собой всё пространство между берегами, и она двигалась не так, как текут реки, ровно и медленно, а рывками, бурунами, и поверхность её вздымалась и опадала, и в свете его фар он увидел, что вода лижет нижний край проезжей части моста.

Урусов нажал на тормоз. Фура остановилась, колыхнувшись на рессорах. Он смотрел на мост и не мог понять, что видит. Вода переливалась через бордюр, потоками растекалась по асфальту, и машина, легковая, серебристый седан, которая ехала по мосту навстречу, затормозила, развернулась боком, и её понесло, поволокло вместе с потоком, к ограждению, и ограждение не выдержало, а потом машина исчезла за краем.

Ринат заорал. Не слова, а просто звук, крик ужаса, сдавленный, горловой. Он рванул рычаг передачи, включил заднюю, и в этот момент мост начал складываться. Левая опора, ближняя к нему, накренилась, бетон лопнул, и пролёт, стотонная железобетонная плита, медленно, почти величественно, просел в середине, разломился, и обе половины рухнули в воду, подняв два столба грязной пены.

Фура рванулась назад, развернувшись на довольно свободной площадке. Двигатель ревел, колёса скользили по обледенелому асфальту. Урусов вцепился в руль, не отрывая взгляда от зеркала заднего вида, где в красных отблесках габаритов происходило нечто невообразимое. Вода перехлёстывала через остатки моста и разливалась по дороге, догоняя его, и он давил на газ, и фура набирала скорость, вода лизала задние колёса. Ринат читал молитву, единственную, которую помнил с детства, ту, которой научила его бабушка в деревне под Казанью.

Он выехал на подъём и остановился. Вода осталась внизу, заполнив ложбину перед мостом. Ринат выключил двигатель, положил лоб на руль и закрыл глаза. Его колотило так, что зубы стучали, и он не мог разжать пальцы, намертво вцепившиеся в обод.

***

Дмитрий Ковалёв ехал в Усть-Каменск по делам фирмы. Встреча с поставщиком в девять, и он выехал пораньше, чтобы не торопиться. Чёрный «Камри», тёплый салон, подогрев сидений, аудиокнига в колонках. Дмитрий слушал Ильфа и Петрова и посмеивался. На заднем сиденье лежал портфель с документами и пакет с бутербродами, которые жена Катя завернула в фольгу и сунула ему в руки на пороге, сонная, в халате, с отпечатком подушки на щеке.

Дорога шла вдоль Студёной, по левому берегу. Дмитрий видел реку редко. Деревья на обочине, даже голые, закрывали обзор. Но иногда, на поворотах, просвет открывался, и тогда можно было разглядеть тёмную полосу воды далеко внизу, под обрывом.

В пять тринадцать Дмитрий заметил, что вода изменилась. На очередном повороте, где дорога подходила к берегу ближе обычного, он увидел, что река вспухла. Именно так, вспухла, поднялась, и берег, который он помнил высоким, крутым, обрывистым, теперь едва возвышался над поверхностью. И поверхность эта двигалась. Быстро. С рваной, грязной пеной. И в этой пене что-то было. Брёвна, доски, какие-то тёмные предметы, которые Дмитрий не мог опознать на скорости.

Он сбросил газ. Притормозил. Опустил стекло, и в салон ворвался холод и звук. Гул. Низкий, утробный, тяжёлый гул, от которого закладывало уши и дребезжал пластик приборной панели. Мужчина выключил аудиокнигу. Гул нарастал.

Он посмотрел в зеркало заднего вида. Позади, на дороге, никого. Посмотрел вперёд. Дорога уходила вниз, к мосту через приток Студёной, маленькому, двухполосному. Приток, обычно ручей по колено, сейчас разлился, залил пойму, и мост скрылся под водой. Проехать невозможно.

Дмитрий остановился. Включил аварийку. Вышел из машины. Ветер чуть не сорвал дверцу. Мороз вцепился в лицо, в уши, в пальцы. Он подошёл к обочине и посмотрел вниз, на реку.

То, что он увидел, не укладывалось ни в какие рамки. Студёная исчезла. На её месте теперь двигалось нечто, что напоминало реку только формально, как лесной пожар напоминает костёр. Стена мутной, коричнево-чёрной воды, перемешанной со льдом, землёй и обломками, заполнив всю долину от края до края. Поток нёс деревья, целиком, с корнями и кронами, и они вращались, как спички в водовороте. Среди деревьев мелькнул фрагмент крыши, деревянной, с обрывками рубероида. Потом что-то белое, округлое, и Дмитрий отвернулся, потому что понял, что это, и его желудок сжался.

Он бросился к машине. Развернулся, едва не слетев с дороги, и помчался назад, прочь от реки, вверх, на холмы. Спидометр показывал сто тридцать. Машину мотало на поворотах, колёса визжали на обледенелом асфальте, и мужчина больше не включал аудиокнигу. Он просто ехал, вцепившись в руль, и в зеркале заднего вида видел, как вода поднимается, заливая дорогу, по которой он только что проезжал.

***

Пассажирский поезд номер четыреста двенадцать, сообщением Новосибирск — Крутоярск, шёл по расписанию. Прибытие в шесть пятнадцать. Состав из шестнадцати вагонов, плацкартных и купейных, нёс в себе около восьмисот пассажиров, большинство из которых ещё спали. В купейных вагонах горели ночники, в плацкартных храпели на верхних полках, ворочались на нижних, кто-то шуршал пакетом с едой, кто-то тихо разговаривал в тамбуре, прижимая телефон к уху.

Машинист Григорий Антонович Полевой, сорок четыре года стажа, из них двадцать восемь за контроллером, вёл состав вдоль Студёной. Железнодорожная ветка здесь шла по правому берегу, на насыпи высотой три-четыре метра, и впереди, в семи километрах, находился железнодорожный мост через реку, за которым начинались пригороды Крутоярска. Полевой сделал глоток чая из подстаканника, поставил стакан в держатель и посмотрел вперёд, в темноту, которую рассекали лучи прожекторов локомотива.

Помощник машиниста, Игорь, молодой парень на втором году работы, сидел справа и листал что-то в телефоне.

— Григорий Антонович, а правда, что в этом месяце не будет повышение зарплаты?

— С чего ты взял?

— В интернете пишут. Какие-то блогеры.

— Блогеры пусть пишут. Не забивай голову.

Игорь кивнул и вернулся к телефону.

В пять восемнадцать Полевой заметил впереди, по правой стороне, огни. Не путевые, не сигнальные. Другие. Красные мигающие огни, много, хаотичные, и они двигались. Полевой наклонился к лобовому стеклу, щурясь. Это были машины. Автомобили на параллельной шоссейной дороге, и они ехали навстречу, в сторону от города, и их габаритные и аварийные огни мигали, множеством красных точек в темноте.

— Что за чёрт, — пробормотал Полевой.

Потом он посмотрел налево, на реку, и увидел.

Луна пробилась через разрыв в облаках на секунду, на две, и в её бледном свете мужчина заметил, что долина Студёной заполнена водой. Не рекой. Водой. Вся, целиком, от холма до холма, блестящая, чёрная, движущаяся поверхность, и на ней плавали предметы, различимые даже с такого расстояния, потому что они были огромными. Крыши домов. Перевёрнутые автомобили. Деревья. И эта вода поднималась.

Полевой схватил тормозную рукоять и рванул на себя. Экстренное торможение. Скрежет, искры из-под колёс. Состав дёрнулся, и в вагонах посыпались вещи с полок, и люди проснулись, вскрикнули, а проводницы схватились за поручни.

— Игорь, связь с диспетчером! Немедленно!

Помощник бросил телефон и схватил рацию. Пальцы тряслись, он промахнулся мимо кнопки, нажал со второй попытки.

— Диспетчер! Диспетчер, это четыреста двенадцатый! Аварийная ситуация!

Состав замедлялся, но инерция тысячи тонн металла, нагруженного людьми, не позволяла остановиться быстро. Скорость семьдесят, шестьдесят, пятьдесят. Полевой смотрел вперёд, туда, где в свете прожекторов показался железнодорожный мост. Мост стоял. Но вода уже касалась его нижнего края. Ещё минута, может, две, и она перехлестнёт полотно.

— Назад! — крикнул Полевой. — Назад, мать его!

Но поезд не мог ехать назад. Не так. Не с этой скоростью, не с этим весом, не на этом расстоянии. Состав замедлялся, скрежетал, и вагоны набегали друг на друга, толкались, раскачивались, и в плацкартном вагоне номер семь пожилая женщина с верхней полки упала вниз и закричала, сломав руку. Молодой мужчина с нижней полки напротив вскочил и подхватил её, и они оба смотрели в окно, в темноту, и видели воду.

Вода поднималась по насыпи. Сначала она подтопила балласт, щебень, шпалы. Потом коснулась рельсов. Потом накрыла их. Состав остановился в четырёхстах метрах от моста. Под колёсами плескалась вода, и она продолжала подниматься, сантиметр за сантиметром, неумолимо, и днища вагонов заскрипели, когда поток надавил на них снизу, пытаясь приподнять.

В плацкартном вагоне номер три, ближнем к локомотиву, вода вошла через щели в полу. Сначала тонкими струйками, потом толще, напористее, и пассажиры вскакивали с нижних полок, мокрые по пояс, ошалевшие ото сна и страха. Крики. Вопли. Кто-то карабкался на верхнюю полку, кто-то бежал в тамбур, и в тамбуре стояла вода по колено, ледяная, тёмная, пахнущая землёй и чем-то, химическим, маслянистым.

Полевой нажал кнопку громкой связи.

— Внимание, пассажиры. Говорит машинист. Оставайтесь на местах. Поднимайтесь на верхние полки. Не выходите из вагонов. Повторяю, не выходите из вагонов.

Его голос, усиленный динамиками, прозвучал в каждом вагоне, и от этого голоса, спокойного, ровного, людям стало чуть легче, хотя вода продолжала подниматься, и кто-то уже плакал, и ребёнок кричал в купейном вагоне, а мать прижимала его к себе, сидя на верхней полке, прижавшись спиной к стене.

В плацкартном вагоне номер девять ехала семья Козыревых. Мать, Ирина, отец, Павел, и дочка Арина, шесть лет. Они возвращались из Новосибирска, от бабушки. Арина спала на нижней полке, обняв плюшевого зайца, и когда состав затормозил, она не сразу проснулась. А проснулась, когда вода хлынула в вагон. Холодная вода, по щиколотку, по колено. Арина закричала, и Ирина, слетев сверху, чудом не поломав себе ничего, подхватила её и подняла над головой. Павел вцепился в поручень верхней полки и подтягивался, пытаясь залезть. Ноги его стояли уже по пояс в воде, а вода была такая холодная, что ноги горели, именно горели, а не мёрзли, и он подтянулся, забрался наверх, схватил Арину, посадил рядом, потом протянул руку Ирине.

— Давай! Руку давай!

Жена стояла по грудь в воде. Вагон качнуло. Она потеряла равновесие, ушла с головой, вынырнула, хватая воздух. Павел перегнулся с полки, схватил её за запястье, потянул. Мышцы рук горели, хватка скользила по мокрой коже.

— Держу! Держу тебя!

Он вытащил её. Ирина перевалилась на полку, кашляя, выплёвывая воду. Арина сидела, прижав зайца к груди, и не кричала, и не плакала. Она смотрела на воду, которая плескалась внизу, в полуметре от полки, мутная, коричневая, с плавающими в ней чемоданами и ботинками, и глаза её были пустые, как у человека, который видит что-то, для чего у него нет слов.

Вода остановилась на уровне окон первого яруса. Поток обтекал состав, тянул его, раскачивал, и вагоны скрипели, и сцепки стонали, но держали. Локомотив, тяжёлый, стотонный, якорил состав на рельсах, и насыпь, хоть и подтопленная, сохраняла достаточно прочности, чтобы удержать поезд.

Но не все вагоны удержались. Хвостовой вагон, номер шестнадцать, стоял на повороте, где насыпь понижалась. Вода здесь поднялась выше, до середины окон, и поток, ударяя в борт под углом, давил, давил, давил, и в какой-то момент вагон дрогнул, накренился и медленно, нехотя, сполз с рельсов. Сцепка с пятнадцатым вагоном лопнула с металлическим визгом. Шестнадцатый лёг на бок и поплыл.

Внутри находились двадцать восемь пассажиров. Плацкартный вагон, боковые и основные полки, перегородки, столики, бельё. Когда вагон опрокинулся, всё смешалось, люди, матрасы, чемоданы, вода. Тёмная, ледяная вода хлынула через разбитые окна, и те, кто спали на нижних полках, оказались под водой мгновенно, и некоторые из них так и не проснулись.

Проводница вагона, Зинаида Михайловна, пятидесяти одного года, крупная, сильная женщина с громким голосом и железными нервами, за секунду до опрокидывания стояла в купе проводника и разливала чай. Чайник вылетел из её рук и ударился о стену. Зинаида Михайловна упала на потолок, который стал полом, и мир перевернулся, и в перевёрнутом мире не было ни верха, ни низа, только темнота, холод и вода.

Она нащупала дверь. Нащупала ручку. Дёрнула. Дверь заклинило. Вода поднималась. Проводница упёрлась ногой в стену и рванула ручку двумя руками, с рычанием, с хрипом, и дверь поддалась, и она выбралась в коридор, который тоже перевернулся, и в этом коридоре было по пояс воды, и в воде барахтались люди, и кто-то звал на помощь, а кто-то уже не звал.

Женщину потоком вымыла из коридора через окно и затянуло под вагон. Она умерла мгновенно, раздавленная тоннами железа.

Олеся, двадцати шести лет, студентка-заочница, ехала к родителям на выходные. Она спала на верхней боковой полке и проснулась от удара, когда вагон накренился. Её бросило на перегородку, потом на потолок, который стал стеной, и она оказалась в воздушном кармане, между перевёрнутым полом и поверхностью воды, заполнившей вагон наполовину. Темнота. Холод. Вода по грудь. Олеся кричала, и её крик отражался от металлических стен, и где-то рядом, в темноте, кричал ещё кто-то, мужчина, и его крик перешёл в бульканье, и затих.

Девушка нащупала в темноте трубу поручня и вцепилась в неё. Вода поднималась медленно, по сантиметру, по два. Холод проникал в тело, сначала ступни онемели, потом голени, колени. Она стучала зубами и звала на помощь, и никто не приходил.

***

Железнодорожный мост не выдержал давления в пять двадцать семь. Центральная опора, подмытая потоком, рухнула, и два пролёта обрушились в воду. Полевой видел это из кабины локомотива, видел, как стальные фермы, освещённые его прожекторами, складываются, как проволочные, и исчезают в бурлящей черноте.

— Господи, — прошептал Игорь. — Господи Боже.

Полевой молчал. Он смотрел на разрушенный мост, на воду, которая заливала долину от горизонта до горизонта, и думал о том, что за мостом, за этим разрушенным мостом, лежат пригороды Крутоярска. Заречный район. Пойменная улица. Набережная. Нижний город. Сотни тысяч людей, которые ещё спят, которые не знают, что по долине Студёной, по их реке, катится стена воды высотой в десятиэтажный дом.

Игорь рядом всхлипывал от страха. Слёзы текли по его лицу, и он не вытирал их, и смотрел в одну точку, на то место, где минуту назад стоял мост, и где теперь была только вода, быстрая, тяжёлая, несущая на себе обломки ферм и кусок рельсового пути, скрученный, как проволока.

— Григорий Антонович, — выдавил он, — что нам делать?

Полевой не ответил. Он вновь взял рацию.

— Диспетчер. Диспетчер, приём. Это четыреста двенадцатый. Мы стоим на перегоне, подтоплены, потерян хвостовой вагон. Мост разрушен. Прошу помощь. Прошу вертолёты. У нас люди в воде.

Рация молчала. Он повторил. И ещё раз. На четвёртый раз в эфире зашелестело, и женский голос, тонкий, испуганный, ответил:

— Четыреста двенадцатый, принято. Мы… мы тоже… у нас тут тоже… Связь не работает, полстанции обесточено. Мы передаём информацию, ждите.

«Ждите».

Полевой положил рацию. Посмотрел на часы. Пять тридцать две. До рассвета ещё далеко. Холод. Темнота. Вода. И восемьсот человек в шестнадцати вагонах, стоящих посреди этого ледяного моря.

Нет, поправил он себя. В пятнадцати. Шестнадцатый вагон плыл где-то в темноте, перевёрнутый, и внутри него были люди, двадцать восемь человек, и Полевой не мог ничего сделать, ничего, ровным счётом ничего, и от этого бессилия что-то внутри него, что-то, что держалось все эти годы, все двадцать восемь лет за контроллером, вдруг сломалось, тихо, без звука, как ломается стрелка компаса, после чего прибор продолжает работать, но уже ничего не показывает.

Ветер бил в стёкла кабины. Мороз стоял ниже двадцати. Вода вокруг состава уже начинала затягиваться ледяной коркой.

За горизонтом, на юге, мерцали огни Крутоярска. Город миллионник, раскинувшийся на холмах и в низинах, на обоих берегах Студёной, ещё жил обычной ночной жизнью. Светились окна больниц, дежурных аптек, круглосуточных магазинов. По улицам ехали редкие машины. В пекарнях месили тесто для утренних булок. На хлебозаводе в Заречном районе сменщица Тамара вышла покурить на крыльцо и посмотрела на небо. Ветер гнал по улице позёмку.

Город не знал. Вода шла.

***

Между Крутоярском и местом прорыва лежали ещё четыре деревни, два автомобильных моста и одна железнодорожная станция. Волна, растёкшаяся по долине, потерявшая свою первоначальную тридцатиметровую высоту, всё ещё несла в себе миллионы тонн воды, движущейся со скоростью двадцать-тридцать километров в час, и эта масса, даже ослабленная, сметала всё на своём пути.

Автомобильный мост на объездной дороге, бетонный, трёхпролётный, продержался одиннадцать минут. Его опоры, подмытые потоком, накренились, и мост лёг в воду, как срубленное дерево. По мосту в этот момент ехал рейсовый автобус, ночной, полупустой, семеро пассажиров и водитель. Мост обрушился под задними колёсами, автобус повис на переднем мосту, балансируя на краю уцелевшего пролёта, и висел так восемь секунд, раскачиваясь, прежде чем соскользнул вниз. Пассажиры ушли под воду вместе с автобусом.

Деревню Малые Ключи, девяносто шесть дворов, волна обошла по правому флангу, затопив лишь нижнюю улицу. Восемь домов ушли под воду, двадцать три человека погибли, среди них четверо детей. Деревню Верхние Мхи снесло целиком, вместе с фермой, зернохранилищем и новым фельдшерским пунктом, открытым в прошлом году. Деревню Покровку затопило частично. Вода поднялась до второго этажа в нижней части села, и люди, те, кто успел проснуться и понять, карабкались на крыши, на деревья, на всё, что возвышалось над поверхностью, и цеплялись за мёрзлое железо, за ветки, за водосточные трубы, и ветер, ледяной, минус двадцать с ветром, выдувал из них тепло, и пальцы немели, и хватка слабела.

***

Вода приближалась к Крутоярску. До городской черты оставалось менее десяти километров. Передний край потока, растянувшийся по долине на ширину в четыре километра, двигался медленнее, чем в ущелье, но неостановимо, заливая поля, дачные посёлки, промышленную зону на южной окраине. Высота волны на подходе к городу составляла от двенадцати метров в центре долины до двадцати пяти-тридцати у правого берега, где рельеф сужал поток.

Заречный район Крутоярска лежал в низине, на левом берегу Студёной, на пойменных террасах. Панельные девятиэтажки, хрущёвки, частный сектор, школы, детские сады, поликлиника, три супермаркета, рынок. Сто восемьдесят тысяч жителей. Район строился в шестидесятых, когда о прорыве плотины не думал никто, и стоял на самой низкой отметке города, на пять-шесть метров выше обычного уровня реки.

На противоположном берегу, на холмах, лежал Верхний город, центральные улицы, административные здания, университет, театр. Холмы поднимались на сорок-шестьдесят метров над поймой, и вода туда не дойдёт. Но Заречный, Пойменная улица, Набережная, промзона, железнодорожный вокзал, расположенный в низине у реки, всё это лежало на пути потока.

Город спал. Сирены молчали. Система оповещения о чрезвычайных ситуациях, установленная в две тысячи пятнадцатом году на средства федерального бюджета, ни разу не проходила реальных испытаний. Дежурный оператор МЧС, получивший звонок Маслова сорок минут назад, связался с региональным центром, а региональный центр запросил подтверждение у руководства ГЭС.

Дежурный, лейтенант Юрий Кравченко, двадцати шести лет, сидел за пультом в районном управлении МЧС и чувствовал, как потеет ладонь, сжимающая телефонную трубку. Он позвонил начальнику управления, полковнику Дергачёву, и тот, голосом человека, разбуженного посреди ночи и не верящего в серьёзность происходящего, сказал:

— Кравченко, не гони панику. Запроси подтверждение у руководства станции. Без подтверждения я не имею права объявлять эвакуацию. Ты понимаешь, что произойдёт, если мы поднимем город ни за что?

— Товарищ полковник, диспетчер станции сообщил о разрушении тела плотины. Это не учебная тревога.

— Ты лично видел разрушение?

— Нет, но…

— Вот. Запроси подтверждение. Действуй по регламенту.

Кравченко набрал номер Балашова. Гудки. Нет ответа. Набрал номер приёмной ГЭС. Нет ответа. Набрал номер дежурного Ростехнадзора. Автоответчик. Набрал номер пожарной части в Белокаменном. Гудки. Длинные, пустые. Никто не брал трубку, потому что пожарная часть в Белокаменном уже была под водой.

Кравченко положил трубку, вытер ладонь о штанину и посмотрел на настенные часы. Четыре сорок пять. Он сидел один в пустом зале, среди молчащих мониторов и мигающих индикаторов, и не знал, что делать. Регламент говорил, «запроси подтверждение». Здравый смысл говорил, «включай сирену, пока не поздно». Карьера говорила, «если ты ошибёшься, тебя уволят, и ещё засудят за панику». Совесть молчала, потому что совесть молчит, когда нужно принимать решения, которые превышают полномочия лейтенанта с зарплатой в тридцать две тысячи рублей.

Через двадцать минут, когда вода дошла до окраин Крутоярска, сирену включил его сменщик, который приехал на утреннюю смену и, войдя в здание, увидел через окно, как Заречный район превращается в озеро. Он нажал кнопку не задумываясь, просто нажал, рефлекторно, как нажимают на тормоз, увидев стену. Но было уже поздно.

Ветер выл над Крутоярском. Снежная крупа секла лица редких прохожих. На хлебозаводе в Заречном Тамара докурила, бросила окурок в урну и вернулась в цех.

Тесто поднималось в формах. Печи грели. Тамара надела колпак, подошла к конвейеру и начала выкладывать заготовки на противень. Руки работали привычно, быстро. Рядом стояла Люда, молодая, весёлая, с наушником в ухе, и что-то напевала.

— Тамар, а правда, что Петрович из второй смены развёлся? — спросила коллега, не прекращая работу.

— Правда.

— Надо же. А такой тихий был.

— Тихие и разводятся. Шумные ругаются и мирятся.

Люда хмыкнула. Тамара взяла следующую заготовку. За окном, в темноте, посвистывал ветер. Фонарь на столбе качался, и тень от него ходила по стене цеха, туда-сюда, мерно, как маятник.

В пять сорок семь Люда вынула наушник и прислушалась.

— Тамар, ты слышишь?

— Что?

— Гудит что-то.

Женщина прислушалась. Действительно, сквозь привычный шум конвейера и гул печей пробивался новый звук, низкий, тяжёлый, нарастающий. Она подошла к окну и посмотрела на улицу. Фонарь качался сильнее. По асфальту перед заводом текла вода. Тонким слоем, сантиметра три, но она текла, откуда-то справа, со стороны реки, и Тамара видела, как вода огибает бордюр, заливает газон, добирается до стены здания.

— Что за чёрт, — произнесла женщина.

Она открыла окно, и в цех ворвался холодный воздух и звук. Гул. Не просто гул, а рёв, далёкий ещё, но приближающийся, и в этом рёве было что-то первобытное, что-то такое, от чего волосы на загривке поднимались дыбом.

— Люда, выключай линию, — приказала Тамара. — Выключай и уходим.

— Куда?

— На крышу. Сейчас же. Бери девчонок и на крышу.

Люда смотрела на неё непонимающими глазами. Тамара схватила её за плечо, развернула к двери и толкнула.

— Беги!

Та побежала. Женщина бросила последний взгляд в окно. Вода на улице поднялась за эти полминуты с трёх сантиметров до двадцати. Она заливала ступени крыльца. И где-то вдалеке, за крышами домов, за деревьями, за поворотом улицы, в предрассветных сумерках, виднелось нечто тёмное, нечто движущееся, нечто огромное, и Тамара не сразу поняла, что это, а когда поняла, у неё подкосились ноги.

Стена воды, грязная, бурая, высотой с четырёхэтажный дом, катилась по улице, заполняя её от стены до стены, слизывая фонарные столбы, киоски, припаркованные машины, деревья. Она двигалась не быстро, а с убийственной неторопливостью, как движется каток по асфальту, и именно эта неторопливость, эта чудовищная, неумолимая поступь делала зрелище невыносимым.

Тамара отвернулась от окна и побежала к лестнице. На ходу она думала о сыне Костике, которому четырнадцать, который спит сейчас в их квартире на Пойменной улице, на шестом этаже, и у него будильник на семь, и он, наверное, сейчас лежит, закутавшись в одеяло, и ему снится что-нибудь хорошее, и он не знает, что по Пойменной улице идёт вода.

«Почему я его не поцеловала перед уходом. Почему?»

Шестой этаж. Шестой должен быть достаточно высоко. Должен быть.

Она бежала по лестнице вверх, и слёзы текли по её лицу, и она не замечала их, и внизу, за стенами хлебозавода, вода поднималась, заливая цех, конвейер, печи, тесто в формах, которое так и не стало хлебом.

До рассвета оставался час. Город просыпался. Радио в чьей-то кухне передавало прогноз погоды на сегодня, облачно, минус восемнадцать, ветер северо-западный, умеренный до сильного. В детском саду «Солнышко» на Набережной улице сторож Михалыч варил себе кашу на электрической плитке и ворчал на кота, который лез на стол. В родильном отделении городской больницы, расположенной, к счастью, на холме, в Верхнем городе, кричал новорождённый, и медсестра несла его к матери, и мать, измученная, счастливая, протягивала руки. В многоквартирном доме на Рабочей, четвёртый подъезд, том самом, где три месяца не было горячей воды, Пётр Ильич Савченко, пенсионер, инвалид второй группы, встал, чтобы принять таблетку от давления, и подошёл к окну, и увидел, что двор внизу блестит, покрытый водой, и вода прибывает, и в этой воде плывёт мусорный контейнер, зелёный, знакомый, от которого всегда пахло, и контейнер кружится в потоке, как юла, и Пётр Ильич стоял и смотрел, не понимая ещё, что видит, не зная ещё, что его жизнь, и жизнь всех, кого он знает, делится сейчас на до и после, и что после уже никогда не будет таким, как до.