Часть третья

Военные прибыли к одиннадцати. Колонна из восемнадцати грузовиков и четырёх бронетранспортёров вытянулась по федеральной трассе, свернула на объездную и втянулась в Верхний город через северные ворота, мимо университета, мимо театра с колоннами, мимо памятника Ленину на площади, который стоял в своей обычной позе, протянув руку в сторону Заречного, в сторону воды, словно указывая направление для тех, кто ещё не понял, где беда.

Подполковник Рощин, командир мотострелкового батальона из Камышинской бригады, развернул штаб на площади Победы, рядом с палатками МЧС, и первое, что сделал, это выставил оцепление по всему периметру зоны затопления. Солдаты, молодые, восемнадцати-девятнадцатилетние, в бушлатах и ушанках, встали цепью вдоль кромки воды, и их лица, растерянные, бледные, говорили о том, что ни один учебник, ни одно учение не готовили их к тому, что они видели перед собой.

Мародёров поймали к полудню. Первую группу, троих мужчин на надувной лодке, заметил патруль на углу Советской и Рабочей. К тому времени по Верхнему городу уже ползли слухи, один страшнее другого. Говорили, что в Заречном грабят квартиры, что кто-то видел людей с мешками, что на затопленных улицах стреляют. Слухи обгоняли правду и обрастали подробностями, как снежный ком, и к полудню у армейского оцепления собралась толпа мужчин, человек тридцать, с арматурой, с монтировками, которые требовали пропустить их «наводить порядок». Рощин вышел к ним, встал, расставив ноги, и упёр кулаки в бока.

— Куда?

— Они грабят наши квартиры! — раздался выкрик из толпы.

— Мужики, порядок наводят люди в форме. Вы сейчас развернётесь и пойдёте вон к тем палаткам. Там нужны руки. Разгружать машины, ставить печки, разносить еду. Вот это ваша работа. А мародёров мы сами возьмём. Это ясно, или повторить?

Толпа потопталась. Один, крупный, бритый, шагнул вперёд.

— А если мы тебя не послушаем, подполковник?

Рощин посмотрел на него. Долгим, ровным взглядом, от которого бритый заметно подобрал живот.

— Если ты меня не послушаешь, я тебя задержу за неповиновение в зоне ЧС. И ты проведёшь ближайшие трое суток в камере вместо того, чтобы помогать людям. Выбирай.

Бритый постоял, покатал желваки. Потом развернулся и пошёл к палаткам. Остальные потянулись за ним.

Лодка шла вдоль затопленного первого этажа торгового центра «Кристалл», и двое из троих вылезали через разбитую витрину с охапками одежды, коробками с электроникой, пакетами. Третий сидел на вёслах и озирался. Патрульный катер прижал их к стене. Солдат, с красным от мороза лицом, направил автомат.

— На дно лодки. Мордой вниз. Руки за голову.

Мародёры легли. Коробки и пакеты плавали вокруг. Из одного пакета высыпались женские туфли, яркие, лакированные, и они покачивались на грязной воде, нелепые и бессмысленные.

Вторую группу, четверых, задержали в частном секторе, точнее, в том, что от него осталось. Эти работали без лодки, по пояс в воде, вынося из полуразрушенных домов всё, до чего могли добраться. Посуду, инструменты, бытовую технику, сваливая всё это на плоскую крышу гаража, торчавшую из воды. Когда солдаты подплыли на катере, один из четверых попытался бежать. Он нырнул в ледяную воду и поплыл, загребая одной рукой, потому что в другой сжимал утюг. Его выловили через минуту, синего, трясущегося, с утюгом, намертво зажатым в окоченевших пальцах.

Рощин распорядился конвоировать задержанных в полицейский участок на Ленина.

— Судить будем потом, — махнул он рукой Грачёву. — Сейчас некогда.

Грачёв кивнул. У него не хватало людей даже на оцепление, не то что на оформление протоколов.

Полицейский отвёл Рощина в сторону, подальше от солдат.

— Подполковник, мне нужно тебе кое-что сказать.

— Говори.

— Мы нашли тело директора ГЭС. Балашова. В его машине, на дороге от станции к городу. Машина вмёрзла в грязь, километрах в пяти от плотины. Видимо, пытался уехать, когда началось.

Рощин посмотрел на Грачёва.

— Утонул?

— Нет. Машину снесло с дороги и перевернуло. Удар о дерево. По предварительным данным, погиб мгновенно.

Рощин помолчал. Потёр подбородок.

— А его заместитель? Семёнов?

— Семёнов жив. Был в городе, в своей квартире, когда всё началось. Его задержали утром при попытке выехать из Крутоярска. Ехал на юг. В багажнике чемодан, а при себе документы.

— Какие документы?

— Пока не знаем. Следствие разберётся.

Рощин кивнул, надвинул шапку глубже на лоб и зашагал обратно к штабной палатке. На ходу обернулся.

— Грачёв. Этого Семёнова держите крепко. Чтобы и муха не пролетела.

— Понял, товарищ подполковник.

***

Верхний город гудел. Улицы, обычно пустые в зимнее утро рабочего дня, заполнились людьми и транспортом. Автобусы, городские и междугородние, стояли вереницей на Центральном проспекте, и в них грузили эвакуированных, мокрых, закутанных в одеяла и полиэтилен, с глазами, в которых ещё плескалась вода. Автобусы уходили на восток, в Усть-Каменск, где развернули временные пункты размещения в школах и спортивных залах, и на юг, в Берёзовку, где местная администрация открыла дом культуры и два общежития.

Вертолёты, которых к полудню набралось шесть, работали непрерывно. «Ми-8» зависали над крышами девятиэтажек, и по тросам поднимали людей, по одному, в обвязке, и каждый подъём занимал три-четыре минуты, и на каждой крыше ждали тридцать, сорок, пятьдесят человек. Простая арифметика показывала, что для эвакуации всех крыш понадобятся дни.

Тяжёлых переправляли в первую очередь. Детей, стариков, обмороженных. Один вертолёт сделал экстренный рейс к городской больнице, доставив женщину на позднем сроке беременности, которая начала рожать прямо на крыше, на морозе, на расстеленном бушлате, и врач, оказавшийся на крыше случайно, принимал роды, заслоняя роженицу от ветра своим телом.

Ребёнок родился живым. Это узнали все, потому что кто-то из солдат снял на телефон и выложил в сеть, и к полудню видео набрало два миллиона просмотров.

Тот врач, принимавший роды на крыше, звался Аркадий Ильич Левин, хирург городской больницы, пятьдесят восемь лет, худой, с бородкой и в очках, больше похожий на университетского профессора, чем на врача. Он оказался в Заречном случайно, проживая у знакомого на четвёртом этаже дома на Советской, и когда вода пришла, поднялся на крышу вместе с соседями. Увидев беременную женщину, Марию Голубеву, двадцати девяти лет, которая корчилась от схваток, Левин попросил людей расступиться, постелил бушлат, отданный мужчиной, стоявшим рядом, и принялся за дело.

У него не было ни инструментов, ни медикаментов, ни перчаток. Только подручные средства и руки, знания и спокойный голос, которым он говорил:

— Мария, дышите. Глубоко, ровно. Сейчас всё будет хорошо. Я с вами.

Девушка стискивала зубы. Ветер гнал снежную крупу по крыше, и люди, человек двадцать, стояли стеной вокруг, заслоняя роженицу от ветра, и молчали, и смотрели, и кто-то плакал, и непонятно было, от горя или от того, что посреди всего этого ужаса на свет появлялась новая жизнь.

Мальчик закричал сразу, пронзительно, сердито, и этот крик, детский, протестующий, разнёсся над крышей. Люди вздрогнули, и кто-то засмеялся, нервно, с всхлипыванием, и даже кто-то перекрестился.

Левин завернул младенца в свой свитер, единственное сухое, что у него оставалось, и положил Марии на грудь.

— Поздравляю. Мальчик. Здоровый. Орёт, как положено.

Мария прижала ребёнка к себе и закрыла глаза. По её лицу текли слёзы, и она улыбалась, и плакала, и улыбалась одновременно.

***

В двенадцать часов пятнадцать минут по московскому времени Оксана Дроздова, журналист областного телеканала «Регион-24», та самая Оксана, которая вчера записывала интервью с Горшениным на фоне плотины, вышла в прямой эфир. Специальный выпуск новостей. Экстренное включение.

Она стояла на смотровой площадке Академического спуска, и за её спиной открывался вид на Заречный район. Камера Лёши, того самого сутулого оператора в вязаной шапке, захватывала панораму. Дома в воде, вертолёты над крышами, дым от полевых кухонь, цепочки людей на берегу. Ветер трепал волосы Оксаны, и она придерживала их рукой. Её лицо, вчера ещё молодое и беззаботное, сегодня выглядело на десять лет старше.

— В эфире специальный выпуск, — начала она, и голос, поставленный, профессиональный, дрогнул на втором слове и выровнялся. — Сегодня ночью, в четыре тридцать одну по местному времени, произошло обрушение Крутоярской гидроэлектростанции, крупнейшей плотины России. В результате разрушения левобережного устоя вода из водохранилища объёмом тридцать пять кубических километров хлынула в долину реки Студёной. Полностью уничтожен посёлок энергетиков Белокаменный. Затоплены несколько населённых пунктов ниже по течению. Заречный район Крутоярска, в котором проживают сто восемьдесят тысяч человек, затоплен на две трети площади. Уровень воды в отдельных точках достигает шести метров. Спасательная операция продолжается.

Она сделала паузу. Ветер нёс снежную крупу, и белые крупинки таяли на её щеках.

— Точное число погибших на данный момент неизвестно. Спасательные службы продолжают работу. Тысячи людей остаются на крышах и верхних этажах затопленных зданий. На месте работают силы МЧС, армейские подразделения, добровольцы. С нами на связи губернатор Аркадий Петрович Горшенин.

Камера развернулась. Горшенин стоял в пяти метрах от Оксаны, на той же смотровой площадке. На нём, не вчерашнее тёмно-синее пальто, а куртка защитного цвета, без опознавательных знаков, такая, какие носят на охоте или на рыбалке. Под курткой свитер с высоким горлом. На ногах берцы, новые, ещё не обношенные, с ярко-жёлтыми шнурками. Лицо серьёзное, сосредоточенное, с тенью под глазами, которая могла означать бессонную ночь, а могла и не означать.

— Аркадий Петрович, расскажите, пожалуйста, о текущей ситуации.

Горшенин шагнул к камере. Его взгляд, прямой, уверенный, привычный, скользнул по объективу и зафиксировался на зрителе, на том невидимом зрителе, который сидел сейчас перед экраном.

— С первых минут катастрофы я нахожусь в Крутоярске и лично координирую спасательную операцию, — начал он, и голос звучал ровно, весомо, так, как говорят люди, привыкшие к тому, что их слова записывают. — Мною создан оперативный штаб. Задействованы все имеющиеся ресурсы. Армия, МЧС, полиция, Росгвардия, медицинские службы. Из соседних регионов прибывают дополнительные силы. На данный момент спасены более трёх тысяч человек. Эвакуация продолжается.

— Аркадий Петрович, есть ли данные о погибших?

Горшенин помолчал. Одна секунда, две. Отрепетированная, выверенная пауза.

— По предварительным данным, число погибших составляет несколько сотен человек. Я подчеркну, это предварительные данные, цифра будет уточняться. Каждая жертва — это трагедия. Мы делаем всё, абсолютно всё, чтобы спасти каждого, кого можно спасти. Я хочу обратиться к жителям Крутоярска и сказать, что мы с вами. Мы не оставим никого.

— Что стало причиной разрушения плотины?

— Причины устанавливаются. Создана правительственная комиссия. Все виновные будут привлечены к ответственности. Сейчас главная задача — спасение людей. Остальное потом.

Он повернулся вполоборота, и камера поймала его профиль на фоне затопленного района, и этот ракурс, мужественный, решительный, словно прошёл через утверждение пресс-службы. Рядом с губернатором, на полшага позади, стоял Семёнов, тот самый заместитель директора ГЭС, который вчера не пустил инженера Кудрина к высоким гостям. Семёнов держал в руках папку, уже не синюю, а красную, и на его лице застыло выражение, которое можно принять за озабоченность, а можно за страх.

***

В двенадцать тридцать эфир переключился на Москву. Пресс-зал Кремля, белые стены, герб, голубой фон с триколором. Президент стоял за трибуной, и его лицо, знакомое каждому жителю страны, выражало ту особую, государственную скорбь, которая одновременно сочувствует и контролирует.

— Сегодня наша страна переживает страшную трагедию, — начал он.

Голос негромкий, размеренный, с паузами между фразами.

— В результате разрушения Крутоярской ГЭС погибли люди. Десятки тысяч оказались в зоне бедствия. Я выражаю глубокие соболезнования семьям погибших.

Он смотрел в камеру, и в его глазах не читалось ничего, кроме выверенной уместности.

— Мною подписан указ о введении режима чрезвычайной ситуации федерального характера. В зону бедствия направлены дополнительные силы МЧС, воинские подразделения, медицинские бригады. Из резервного фонда правительства выделены средства для оказания помощи пострадавшим. Считаю необходимым также оказать прямую поддержку гражданам. Мною принято решение: каждому, кто оказался в зоне бедствия, будет выплачена единовременная материальная помощь в размере десяти тысяч рублей.

Пауза. Глоток воды из стакана. Стакан поставлен обратно, точно на своё место.

— Я хочу отметить, что с первых минут катастрофы руководство региона действовало решительно и профессионально. Губернатор Горшенин лично возглавил спасательную операцию, продемонстрировав те качества, которые мы ожидаем от руководителей такого уровня. Я не пожалел, что в своё время поддержал его кандидатуру. В такие моменты проверяется характер, и Аркадий Петрович эту проверку выдержал.

Лёгкий кивок, почти незаметный. Подтверждение собственных слов.

— Также хочу отметить самоотверженную работу спасателей, военнослужащих и добровольцев. Мне докладывают, что мэр города Крутоярска погиб при исполнении своих обязанностей. Он принимал участие в спасательной операции и отдал свою жизнь, спасая людей. Выражаю соболезнования его семье.

Одно предложение. Ровным тоном, между двумя паузами. Без имени, без отчества. Мэр. Погиб. Соболезнования. Следующий абзац.

— Я буду держать ситуацию на личном контроле. Правительству поручено обеспечить все необходимые меры поддержки пострадавших. Виновные в разрушении плотины будут установлены и понесут строгое наказание. Наша задача сейчас, спасти каждую жизнь, которую можно спасти.

Экран мигнул, и эфир вернулся к Оксане. Она повторила основные тезисы, добавив, что по обновлённым данным, число подтверждённых погибших достигло четырёхсот двенадцати человек, но реальная цифра, по оценкам спасательных служб, может оказаться значительно выше. Число пострадавших превысило двадцать тысяч. Более пятидесяти тысяч человек эвакуированы из зоны затопления.

— Ещё раз хочу подчеркнуть, — посмотрела в камеру Оксана, — что губернатор Горшенин с первых часов находится в Крутоярске и лично руководит операцией. Его решительные действия позволили организовать масштабную спасательную работу в кратчайшие сроки.

Она произнесла это ровным голосом, без тени сомнения. Журналист, читающий утверждённый текст. Её собственное мнение, если оно у неё имелось, осталось за кадром.

Лёша, оператор, выключил камеру и опустил её. Посмотрел на Оксану. Она стояла, сжав микрофон побелевшими пальцами, и её нижняя губа дрожала.

— Оксан, ты как?

— Нормально, — ответила она.

— Нет, не нормально. Ты плачешь.

Оксана провела рукой по лицу. Действительно, слёзы. Она не заметила, когда они потекли.

— Лёша, я вчера стояла рядом с этим человеком, — произнесла она тихо, почти шёпотом, чтобы не услышали стоящие неподалёку. — Вчера он улыбался мне в камеру и говорил про энергетическое сердце страны. А сегодня я говорю, что он с первых минут координирует спасательную операцию. А он не координировал. Он уезжал, Лёша. Я знаю. Мне Мишка-водитель рассказал. Горшенин удрал из города на Соколову гору, а потом вернулся, когда стало безопасно.

Лёша молчал. Упаковывал камеру в кофр. Руки двигались привычно, механически.

— И я только что сказала в эфир, что он герой, — продолжала Оксана. — На всю страну.

— Ты сказала то, что тебе дали сказать.

— Да. Именно так. Мне дали. А я взяла и сказала.

Она посмотрела вниз, на Заречный, на воду, на крыши, на вертолёты. Потом повернулась к Лёше.

— Знаешь, что самое паршивое? Козлов, он вчера стоял в стороне от камеры. Руки в карманах. Я даже не спросила у него ни одного вопроса. Он не был интересен. Он был скучный чиновник в дешёвой куртке. А сегодня он мёртвый, потому что полез в затопленный дом за чужими детьми. А Горшенин живой, в новых берцах, и я говорю в камеру, что он герой.

Лёша застегнул кофр. Выпрямился. Посмотрел на неё.

— Оксан, у тебя сейчас два варианта. Промолчать и жить с этим. Или не промолчать и перестать работать на телевидении. Третьего нет.

Дроздова молчала. Ветер трепал её короткие волосы. Микрофон в руке, с логотипом «Регион-24», казался тяжёлым, как камень.

— Я подумаю, — произнесла она.

***

Никифоров смотрел выпуск новостей из палаты городской больницы на Центральной. Двухместная палата, белые стены, запах хлорки и лекарств. Его руки лежали на одеяле, обмотанные марлей, и под марлей наложена мазь, и от этой мази пальцы горели так, будто их окунули в кипяток. Ноги, тоже забинтованные, приподняты на валике. Капельница с физраствором, подогретым до температуры тела, мерно капала, и тепло входило в вену, медленно, по капле, возвращая то, что отняла ледяная вода.

Телевизор, маленький, на кронштейне под потолком, показывал «Регион-24». Влад смотрел и слушал. Горшенин на экране, в своей новенькой куртке защитного цвета, говорил о мужестве и решительности. Президент хвалил губернатора за оперативность. Оксана повторяла: «С первых часов… лично руководит…»

Мужчина вспомнил пять пятьдесят две утра, свой телефонный звонок. Вспомнил, как спускался на «УАЗе» к воде в шесть с чем-то, когда никакого штаба, никакого оцепления, никаких армейских колонн не существовало. Четыре надувные лодки на сто восемьдесят тысяч человек. Козлов, пришедший пешком в рыбацкой куртке. Козлов, севший в лодку, потому что лишние руки не помешают. Козлов, полезший в дом, потому что окно узкое, и он худой.

А губернатор в это время ехал по серпантину Соколовой горы на своём чёрном внедорожнике, прочь от города, прочь от долины, прочь от воды. С длинноногой Алиной в шубе на босу ногу. По безопасному маршруту. На восток. Это из местных знали уже все.

И вернулся, когда понял, что опасности нет. Когда вода встала. Когда стало ясно, что Верхний город не затопит. Переоделся в куртку защитного цвета, натянул берцы с жёлтыми шнурками и явился на камеру, к Оксане, на смотровую площадку. С первых минут. Лично координирую. Не пожалел, что назначил.

На экране мелькнуло лицо Козлова. Фотография, явно из личного дела, кабинетная, официальная. Галстук, пиджак, взгляд в объектив. Оксана произнесла его фамилию, и камера задержалась на снимке полторы секунды, и перешла обратно к панораме затопленного Заречного. Мэр города Козлов погиб при исполнении. Точка. Дальше: «Губернатор Горшенин отметил, что спасательная операция продолжается и все необходимые ресурсы мобилизованы».

Никифоров отвернулся к стене. Марля на руках зашуршала по одеялу.

На соседней кровати лежал мужчина лет шестидесяти, с обмороженным лицом, покрытым волдырями, и дышал тяжело, с присвистом. Его вытащили с крыши гаражного кооператива, и он провёл на морозе четыре часа. Пальцы на ногах уже потемнели, и врачи говорили между собой тихо, но Никифоров расслышал слово «ампутация».

Телевизор продолжал бормотать. Влад не слушал. Просто не хотел больше впитывать в себя этот поток брехни.

***

К вечеру первого дня масштаб трагедии начал обретать цифры, и от этих цифр становилось трудно дышать.

Посёлок Белокаменный, четыре тысячи жителей, уничтожен полностью. Выжили семнадцать человек. Те, кто успел добежать до склона правого берега и подняться выше уровня волны. Остальные погибли во сне или в первые секунды после удара, в темноте, в ледяной воде, в обломках собственных домов. Школа, в которой учились триста двадцать детей, лежала на дне нового русла, промытого потоком, и только фрагмент кирпичной стены с надписью «Добро пожа…» торчал из воды на левом берегу, обросший грязной пеной.

Деревня Сосновка, триста двадцать жителей. Выжили одиннадцать. Николай Петрович Жигалов, семидесяти трёх лет, тот, что вышел в хлев задать сена корове, среди выживших не числился.

Деревня Верхние Мхи, сто сорок жителей. Выживших нет.

Деревня Покровка, восемьсот десять жителей. Выжили около четырёхсот. Те, кто жил в верхней части села или успел забраться на крыши. Многие из них поступали в госпитали с обморожениями, с переломами, с начинающейся пневмонией.

Крутоярск. Заречный район. Сто восемьдесят тысяч жителей. Предварительное число погибших к исходу первых суток составило шестьсот семьдесят три человека, но все понимали, что это число вырастет многократно, когда вода уйдёт и откроет то, что скрывала.

Плотина, точнее, то, что от неё осталось, стояла в ущелье, рассечённая проломом. Левая треть дуги отсутствовала. На её месте зияла пропасть шириной около ста пятидесяти метров, через которую водохранилище продолжало сбрасывать воду, но уже медленнее, потому что уровень водохранилища упал на двадцать метров за первые часы. Правая часть плотины и центральная секция стояли, покрытые ледяной коркой, с трещинами, змеившимися по бетону, и инженеры, прибывшие из Москвы, качали головами и говорили, что оставшаяся конструкция может обрушиться в любой момент.

Вода в городе не уходила. Она стояла, неподвижная, тёмная, покрываясь ледяной коркой, которая утолщалась с каждым часом. Мороз, державшийся весь день на отметке минус двадцать, делал то, чего не мог сделать ни один насос. Вода замерзала. Медленно, от краёв к центру, от поверхности вглубь, и к вечеру в затопленных дворах уже можно было ходить по льду, тонкому, ненадёжному, проламывающемуся под весом взрослого человека. Лодки застревали в ледяной каше, моторы забивались шугой, и спасатели пересаживались на плоскодонки, проталкиваясь шестами, как по замерзающему болоту.

На крышах оставались люди. К ночи их число сократилось, вертолёты работали до последнего света, но полностью эвакуировать все крыши не удалось. На плоской кровле девятиэтажки по Строителей, четырнадцать, осталось двадцать шесть человек. Им сбросили с вертолёта палатку, спальные мешки, термосы с горячим чаем. Они развернули палатку и забились внутрь, прижавшись друг к другу. Ветер рвал брезент, и температура падала.

Той ночью на крышах Заречного замёрзли сто двадцать девять человек.

***

На второй день пришёл снег. Не позёмка, не крупа, а настоящий снегопад, густой, плотный, и белые хлопья ложились на ледяную поверхность затопленных улиц, на крыши домов, на палатки спасателей, и город, разрушенный, полузатопленный, страшный, стал белым, и в этой белизне проступило что-то ещё более жуткое, чем в предыдущей грязной наготе. Красота. Нелепая, неуместная, невыносимая красота заснеженного города, стоящего в замёрзшей воде.

Спасательная операция не прекращалась. Лодки сменились аэроботами, машинами на воздушной подушке, которые пригнали из соседних регионов. Они скользили по льду и воде, не разбирая, и рёв их двигателей стоял над Заречным с рассвета до темноты. К домам подтаскивали лестницы, раздвижные, пожарные, самодельные, и люди спускались по ним с верхних этажей, закутанные в одеяла, в полиэтилен, в занавески, в скатерти, во всё, что нашлось в квартирах.

Аэроботы, громоздкие, шумные, с пропеллерами на корме, ревели так, что от них закладывало уши. Водители, специалисты из северных регионов, привычные к работе на замерзающих реках, гнали машины по каше из воды и льда, лавируя между домами, и за каждым аэроботом тянулся шлейф из ледяных осколков и грязной пены. Местные мужики, из тех, кто вызвался добровольцем, поначалу садились в аэроботы с азартом, но после первого рейса выходили с серыми лицами и долго стояли на берегу, не говоря ни слова.

Один из добровольцев, Сергей, тридцатидвухлетний автомеханик с Верхнего города, сел на аэробот и поехал к дому своей сестры на Пойменной. Сестра не выходила на связь с утра первого дня. Телефон молчал. Соседи ничего не знали.

Дом стоял в воде по второй этаж. Сергей поднялся по пожарной лестнице, приставленной к стене, и влез в окно третьего этажа. Квартира сестры на втором. Он спустился по лестничной клетке, с каждой ступенькой погружаясь глубже. Вода стояла мёртвая, покрытая плёнкой из грязи и мазута, и от неё несло запахом, от которого перехватывало горло.

Дверь квартиры пришлось выломать. Сестра лежала на кухонном столе, подтянув ноги, прижав к себе кота. Оба мертвы. Оба вмёрзли в лёд. Лицо сестры, Натальи, тридцати лет, спокойное, как во сне, с закрытыми глазами. Кот, серый, в пятнах, свернулся у неё на коленях, и шерсть его была покрыта инеем.

Сергей стоял в дверях, на льду, и смотрел. Минуту, две, три. Потом сел на ступеньку, и заплакал, тихо, без звука. Он не знал, почему его сестра не попыталась спастись, подняться на верхние этажи.

Одного старика спустили с девятого этажа на верёвке, потому что лестничная клетка обвалилась на уровне пятого.

Операцию по спуску проводили четверо спасателей из барнаульского отряда. Старший, майор Ковальчук, крепкий, с седыми висками, лично обвязывал старика страховочной системой и проверял каждый карабин, каждый узел.

— Отец, как звать? — спросил он, затягивая ремень.

— Иван Степанович. Сто лет скоро.

— Девяносто три, Иван Степанович. Мне ваша дочка сказала. Она внизу, в лодке ждёт.

— Ниночка? Живая?

— Живая, здоровая. Ждёт вас. Сейчас мы вас аккуратно спустим, и поедете к ней. Не бойтесь.

— Я не боюсь, сынок. Я войну прошёл. А это что? Вода. Вода уйдёт.

Ковальчук усмехнулся. Проверил трос. Кивнул ребятам.

— Пошёл.

Он висел в обвязке, раскачиваясь на ветру, и его лицо, обмороженное, распухшее, ничего не выражало. Старик молчал.

Людей увозили. Автобусы, военные грузовики с тентами, частные машины, легковые, набитые до отказа, шли по дорогам Верхнего города потоком, и этот поток не иссякал. Школы, открытые для эвакуированных, заполнились в первые часы. Спортивные залы, актовые залы, библиотеки, фойе, всё превратилось в ночлежки, где на полу, на матрасах, на картонных коробках лежали и сидели люди. Пахло мокрой одеждой, дезинфекцией и едой из полевых кухонь, и человеческим горем, у которого есть свой запах, кисловатый, тяжёлый, безошибочно узнаваемый.

В школе номер тридцать один на Ленина развернули пункт розыска. Стена в вестибюле, от пола до потолка, покрылась записками. Листы из тетрадей, обрывки бумаги, салфетки, на которых дрожащим почерком: «Ищу маму Петрову Нину Ивановну, Строителей 14, кв. 83». «Кто видел Сашу Ковалёва, 12 лет, худой, в зелёной куртке?». «Семья Орловых, 4 человека, Рабочая 7. Отзовитесь». И рядом с каждой запиской, телефонный номер, и люди стояли у этой стены и читали, и набирали номера, но трубки не отвечали.

Женщина, молодая, лет двадцати пяти, с забинтованной головой, сидела на полу у стены и держала на коленях телефон с фотографией. Стекло треснуло, фото исказилось, но лица ещё различимы. Мужчина, женщина, двое детей. Она смотрела на фотографию и молчала.

К ней несколько раз подходили волонтёры, медики, полицейские. Предлагали еду, воду, одеяло. Она не реагировала. Сидела и смотрела на фотографию, и пальцы её, с обломанными ногтями, с ссадинами, держали смартфон бережно, нежно, как держат новорождённого.

Пожилая волонтёрка, Антонина Павловна, бывшая медсестра на пенсии, семидесяти лет, присела рядом на пол, покряхтывая. Молчала минуту. Две. Потом тихо спросила:

— Дочка, это твои?

Женщина чуть кивнула.

— Муж и дети?

Кивок.

— Не нашла их?

Молчание. Потом, едва слышно:

— Шестой этаж. Мы на шестом жили. Я на работе была. Ночная смена. А они дома.

Антонина Павловна положила руку на плечо женщины. Лёгкую, невесомую. Просто положила и не убирала. И они сидели так, две женщины, старая и молодая, у стены школьного вестибюля, среди записок и потерянных людей, и за окном падал снег.

***

На третий день из Заречного начали выносить тела. Вода, схваченная морозом, образовала ледяной панцирь толщиной в пятнадцать-двадцать сантиметров. Этого хватало, чтобы выдержать вес человека, но не хватало для техники, и спасатели работали пешком, с ломами, с пилами, с санями, на которых вывозили тех, кого вода убила и заморозила.

Тела находили повсюду. В квартирах первых и вторых этажей, прибитые потоком к стенам и потолкам. В подъездах, на лестничных площадках, где вода настигла бегущих. В автомобилях, вмёрзших в лёд, с водителями за рулём. В подвалах, в магазинах, в подземных переходах, в котельных. Тела плавали подо льдом, видимые сверху, и спасатели выпиливали их, и каждый раз, когда пила вгрызалась в лёд, и из-подо льда показывалось лицо, человеческое, застывшее, с открытыми или закрытыми глазами, те, кто стоял рядом, отводили взгляд, даже опытные, даже привычные.

Временный морг развернули в холодильном цехе мясокомбината на окраине Верхнего города. Тела укладывали рядами, и ряды росли, и к исходу третьего дня число подтверждённых погибших достигло тысячи четырёхсот, и счёт не прекращался.

Опознание проводили в соседнем помещении. Родственники входили по одному, по двое, и выходили с лицами, на которых невозможно задержать взгляд. Некоторые выходили и садились на землю, прямо на снег, и сидели, не двигаясь, минуту, пять, десять, пока за ними не приходили врачи. Некоторые кричали. Некоторые молчали и продолжали молчать дни и недели.

Психолог Марина Борисовна Колесникова, прибывшая в составе московской бригады экстренной психологической помощи, работала в пункте опознания с первого дня. Ей было сорок два года, и за пятнадцать лет работы она побывала в различных жутких местах. Но здесь масштаб превосходил всё, что она знала.

Она встречала людей на выходе из помещения опознания, и каждый из них был как открытая рана, к которой нельзя прикоснуться и нельзя не прикоснуться. Она говорила с ними, если они могли говорить. Она молчала с ними, если они не могли. Она держала за руки тех, кто падал. Она обнимала тех, кто плакал. Она стояла рядом с теми, кто кричал, и не отходила, и не закрывала уши, и принимала этот крик на себя, как принимает удар боксёрская груша, всем телом, всей поверхностью.

Вечером третьего дня она вышла на улицу, села на ступеньку крыльца, уронила голову на колени и заплакала. Тихо, без звука. Слёзы текли по её лицу, и она не вытирала их, и снег падал на её волосы, и таял.

Коллега, Андрей, тридцатипятилетний психолог из той же бригады, вышел следом, сел рядом. Протянул ей пластиковый стакан с чаем.

— Мариш.

— Я в порядке.

— Нет, не в порядке. И я не в порядке. И никто здесь не в порядке. Выпей чай.

Она взяла стакан. Отхлебнула. Чай был сладкий, приторно сладкий, и от этой сладости защипало в горле.

— Андрюш, мне сегодня женщина сказала, знаешь, что? Она опознала мужа и сына. Обоих. Восьмилетнего сына. Она вышла, и я подошла к ней, и она посмотрела на меня и сказала: «А знаете, я ведь утром, перед тем как уйти на работу, не поцеловала Мишеньку. Он спал, и я не стала будить. Не поцеловала». И ушла. И всё.

Андрей молчал. Снег падал на его плечи, на стакан с чаем, на ступеньки крыльца.

— Давай посидим ещё минуту, — предложила Марина Борисовна. — А потом вернёмся.

— Давай.

Они сидели, и минута длилась вечность, и потом они встали и вернулись внутрь, к людям, которые нуждались в них.

***

Никифорова выписали на пятый день. Обморожение второй степени, пальцы сохранены, но два ногтя на правой руке сошли, и кожа на ладонях, нежная, розовая, как у младенца, шелушилась и трескалась от любого прикосновения. Ноги чуть в лучшем состоянии, так как ботинки спасли, но ступни ещё болели, и Влад ходил осторожно, ступая на пятки.

Он вышел из больницы в полдень. Солнце, впервые за пять дней, пробилось сквозь облака, и снег на крышах Верхнего города заблестел, и от этого блеска заболели глаза. Влад прищурился, постоял на крыльце, вдыхая морозный воздух.

Внизу, в долине, Заречный район выглядел иначе, чем пять дней назад. Вода ушла. Не сама по себе. Отчасти замёрзла, отчасти откачали, отчасти просочилась в грунт. На месте озера, которое пять дней назад плескалось между домами, лежала корка грязного льда, перемешанного с мусором, илом, обломками. Дома торчали из этой корки серыми, ободранными остовами, и на их стенах, на высоте третьего-четвёртого этажа, отчётливо виднелась ватерлиния, бурая полоса, отмечавшая максимальный уровень воды.

Частного сектора больше не существовало. На его месте расстилалось ровное поле, покрытое замёрзшей грязью, из которого торчали фрагменты фундаментов, обломки мебели, искорёженные остовы автомобилей, деревья с содранной корой. Церковь, которую Влад помнил белой, с зелёным куполом, потеряла купол и половину стены, и в проёме виднелось небо.

Мужчина сел в «УАЗ», который стоял у больницы, куда его пригнал Пашка, и поехал вниз, в Заречный. На спуске его остановил армейский пост.

— Зона ЧС. Проезд запрещён.

Влад показал удостоверение спасателя. Солдат посмотрел, козырнул и поднял шлагбаум.

Он ехал по улицам, которые знал наизусть, и теперь не узнавал их. Строителей, Рабочая, Советская, Пойменная. Названия остались, но улицы исчезли. Асфальт покрыт слоем ила и мусора. Кое-где провален, кое-где вспучен. Автомобили, вмёрзшие в грязь, стояли в самых невообразимых позициях. На крышах, на боку, друг на друге. Фонарные столбы покосились или легли. Деревья, голые, с содранной корой, торчали из грязи, как обломки мачт затонувшего корабля.

В домах работали люди в оранжевых жилетах. Поисковые группы. Они входили в каждую квартиру на первом, втором, третьем этаже, и на дверях, которые удалось открыть, ставили метки: «ПР» — проверено, «Т» — обнаружено тело, цифра, сколько. На одной двери Влад увидел: «Т — 4». Семья. Четверо.

Он остановил машину у дома на углу Строителей и Советской. Того самого дома, трёхэтажного, кирпичного, в котором погиб Козлов и мать детей. Дом просел. Стена, которая обрушилась, лежала грудой кирпича и шифера на замёрзшем грунте. Из-под завала торчала балка, почерневшая, мокрая, и Влад подумал, что, может быть, это та самая балка, которую он столкнул с тела мэра, нырнув в чёрную воду. А может, другая. Их много.

Влад постоял минуту. Потом сел в машину и поехал дальше.

***

Козлова хоронили на восьмой день. Городское кладбище на Берёзовой горе, участок для почётных захоронений. Мороз, минус восемнадцать, солнце, ветер. Гроб, закрытый, обитый красной тканью, несли шестеро людей в строгих костюмах. За гробом шла Наталья, в чёрном пальто, и Кирилл, и Даша. Дети держали мать с двух сторон. Наталья не плакала. Её лицо, застывшее, каменное, пугало больше, чем любые слёзы.

Горшенин стоял в первом ряду. Куртку защитного цвета сменило чёрное пальто, и кашемировый шарф, и значок на лацкане, и всё вернулось на свои места, как в фильме, прокрученном назад. Он произнёс речь. Короткую, уместную. Мужественный человек. Настоящий руководитель. Отдал жизнь ради людей. Мы не забудем.

Никифоров стоял в задних рядах, в своей оранжевой куртке, и слушал, и молчал. Рядом с ним стояли Пашка и Денис. Пашка сжимал и разжимал кулаки, и его скулы ходили ходуном.

Гроб опустили в мёрзлую землю. Земля звенела, как металл, под ударами лопат. Комья, белые от инея, застучали по крышке. Наталья наклонилась, взяла горсть земли, бросила в яму. Выпрямилась. Повернулась и пошла к машине, и Кирилл и Даша пошли за ней, и никто из них не обернулся.

Горшенин проводил их взглядом. Потом повернулся к камерам, и камеры щёлкнули, и лицо губернатора, скорбное, мужественное, появилось в вечерних выпусках новостей рядом со словами: «Губернатор Горшенин почтил память погибшего мэра».

***

Окончательный подсчёт жертв завершился через два месяца. Три тысячи семьсот сорок один человек. Столько тел нашли только в городе, опознали и похоронили. Ещё триста восемнадцать числились пропавшими без вести, и все понимали, что это означает, их не нашли, унесло течением, замуровало в завалах, погребло под илом. А общее число, вместе с пригородами, достигло почти десять тысяч.

Инженер Кудрин, тот самый, со свёрнутым листом бумаги и красными пометками, выжил. Он находился на правом берегу, когда плотина рухнула, и добрался до высокой точки, и оттуда смотрел, как вода уносит посёлок Белокаменный. Его служебные записки, поданные в октябре и ноябре, нашли в канцелярии ГЭС, в папке с пометкой «Принято к сведению». Они стали главным доказательством в уголовном деле.

Семёнова арестовали через две недели. Ему предъявили обвинение в халатности, повлёкшей гибель людей. Он на допросах повторял: «Запас прочности десятикратный. Мы тут навечно».

Кудрин давал показания следователю пять дней подряд. Он рассказывал всё. Про замеры фильтрации, про трещину на стыке четвёртого и пятого блоков, про забитый дренаж, про заклинившие затворы. Про служебные записки, отправленные в октябре и ноябре, и про ответы «Принято к сведению». Про разговор с Семёновым на площадке перед административным корпусом, когда кортеж губернатора стоял в десяти шагах, и Семёнов сказал: «Олег, не сейчас». Про ночной звонок Маслова, который поднял его с кровати, и про то, как он одевался, путаясь в рукавах, и говорил жене Лене, что ничего страшного, рабочий момент.

Он не доехал до станции. Успел только до посёлка Белокаменный, когда увидел, как плотина разламывается. Развернул машину и погнал вверх по склону, по грунтовой дороге, по камням, по снегу. Мотор ревел, колёса буксовали, и он выскочил из машины и побежал, и бежал, пока ноги не отказали, а потом сел на камень, на высоте, и смотрел вниз.

Следователю он сказал:

— Я знал. Я предупреждал. Меня не услышали. Я мог сделать больше. Мог пойти к губернатору, несмотря на Семёнова. Мог написать в прокуратуру. Мог поднять шум в прессе. Я не сделал этого, потому что боялся потерять работу. И теперь почти десять тысяч человек мертвы. Я буду жить с этим до конца.

Следователь, молодая женщина, записала каждое слово. Потом подняла глаза.

— Олег Ростиславович, вы свидетель, не обвиняемый. Ваши записки подтверждают, что вы делали то, что могли, в рамках своих полномочий.

— В рамках полномочий, — повторил Кудрин. — Да. В рамках полномочий.

Он замолчал. За окном следственного кабинета падал снег.

Правительственная комиссия установила причину: прогрессирующая фильтрация в теле плотины на левобережном устое, вызванная дефектами бетонирования при строительстве и усугублённая отсутствием надлежащего контроля и ремонта дренажной системы. Два заклинивших затвора водосброса, которые не починили с октября, не позволили снизить уровень водохранилища, когда появились первые тревожные признаки. Морозная ночь с перепадом температуры в двадцать градусов стала последним ударом. Вода в трещинах замёрзла, расширилась и разорвала бетон.

Горшенина не тронули. Он продолжал руководить регионом и появлялся на экранах телевизоров в куртке защитного цвета, которая стала его визитной карточкой. Журналисты писали о его мужестве. Президент публично благодарил за работу, а также назначил его в Москву на более высокую должность. Никто не спросил, куда он ехал в пять сорок шесть утра по серпантину Соколовой горы, и кто сидел рядом с ним на заднем сиденье чёрного внедорожника.

Никто, кроме Сергея, старшего охранника, который открывал ему дверцу машины той ночью. Но Сергей привык молчать, как молчали многие. За это ему платили.

Через два месяца после катастрофы Оксана Дроздова уволилась с «Региона-24». Ушла тихо, без скандала, без публичных заявлений. Просто написала заявление, положила на стол редактора и вышла. Редактор, Николай Палыч, лысый, грузный, с сигаретой за ухом, посмотрел ей вслед и покачал головой.

— Дура, — проговорил он вполголоса. — Молодая, талантливая. Карьеру себе сломала.

Лёша-оператор подал заявление на следующий день.

Оксана устроилась в небольшое независимое интернет-издание, где зарплата была втрое меньше, а свободы втрое больше. Через полгода она опубликовала расследование, в котором по минутам восстановила события той ночи. Звонок Маслова в МЧС в четыре тридцать одну. Бездействие дежурного Кравченко, не включившего сирену. Бегство Горшенина из города в пять сорок шесть. Его возвращение в девять утра, когда опасность миновала. Смена одежды. Появление перед камерами. «С первых минут лично координирую».

Расследование набрало четыре миллиона просмотров за первую неделю. Горшенин назвал его фейком. Пресс-служба выступила с опровержением. Оксану вызвали в прокуратуру для дачи объяснений. Она дала объяснения, предоставила записи, свидетельские показания, хронометраж, данные сотовых операторов. На неё возбудили дело о публичной клевете.

Горшенина назначили на новую должность в Москве через полгода.

***

Весной, когда снег растаял и температура поднялась выше нуля, Заречный район превратился в болото. Грязь, вонь, разложение. Дома, признанные аварийными, а таких оказалось большинство, сносили бульдозерами, и облака пыли поднимались над руинами, и в этой пыли, в этом прахе тысяч квартир, тысяч жизней, мелькали предметы. Игрушки, фотографии, кухонная утварь, обувь, книги. Всё ничейное, всё бывшее.

На месте снесённых кварталов разбили парк. Его назвали парком Памяти. Посадили деревья, проложили дорожки, поставили гранитный камень с высеченными именами. Уже девять тысяч семьсот сорок одно имя. Шрифт мелкий. Камень большой, но имён оказалось больше.

Имя Козлова высекли отдельно, на маленькой бронзовой табличке, прикреплённой к стене его дома, где он проживал.

Никифоров приходил к этой табличке каждый год, семнадцатого декабря. Стоял минуту, молча. Потом уходил.

Он вернулся на службу через три месяца после катастрофы. Два ногтя на правой руке так и не отросли нормально, и пальцы плохо сгибались в холодную погоду, и ступни ныли перед каждой переменой давления, как живые барометры. Но он работал. Потому что другой работы для себя не знал, и потому что каждый раз, когда он слышал слово «вода», в нём поднималось что-то тёмное, яростное, не позволявшее остановиться.

Татьяна встретила его дома, в день выписки, молча обняла и держала долго, несколько минут, и он стоял в прихожей, в расстёгнутой куртке, и чувствовал тепло её рук на спине, и её дыхание на шее, и понимал, что это тепло стоит больше, чем все награды, которые ему потом вручили. Орден Мужества, грамоту от президента, звание Почётного спасателя. Всё это лежало потом в ящике стола. А тепло Татьяниных рук он помнил.

На службе его встретили молча. Пашка пожал руку. Денис кивнул. Ермолаев обнял, коротко, по-мужски. Никто не произнёс громких слов. Все знали, что произошло, и все знали, что слова бессмысленны перед масштабом того, что каждый из них пережил.

Девочку Настю Воробьёву с её братом, ту, которую Козлов передал из полузатопленного дома за минуту до гибели, удочерила семья из Верхнего города. Ей исполнилось девять. Она ходила в школу, получала четвёрки по математике и пятёрки по рисованию, и иногда, ночами, просыпалась от кошмаров, в которых вода поднималась по ступеням, и чужие руки несли её к свету, и голос, мужской, тихий, говорил: «Держись. Крепко. Не отпускай».

Она не знала, чей это голос. Но помнила его.

Маслов, диспетчер ночной смены, тот, кто первым позвонил в МЧС и кричал в трубку «Разрушение тела плотины», ушёл со службы и уехал из Крутоярска. Он поселился в маленьком городе на Волге, устроился электриком на завод и никому не рассказывал о том, где работал раньше. Его жена Света знала. Маленькая Машенька не знала. Она росла, училась ходить, потом говорить, потом рисовать, и папа каждый вечер сидел с ней на полу и строил башни из кубиков, и когда башня падала, Маша хохотала, а Сергей улыбался, и в его глазах, если присмотреться, читалось нечто тёмное, непроходящее.

Ночами он иногда просыпался. Садился на кровати, слушал тишину. А тишина стояла полная, деревенская, без гула турбин, без щелчков реле, без мерцания мониторов. И в этой тишине ему слышался звук. Тот самый, тонкий, едва уловимый, как пение натянутой струны. Звук, который шёл снизу, из-под пола, из тела бетонной дуги.

Бетонной дуги больше не было. А звук остался.

Журавлёв, обходчик, тот, что спускался на отметку сто двадцать и докладывал о мокром бетоне, выжил. Он бежал вместе с Масловым по коридору, через аварийный выход, на правый берег. Потом стоял на скале и смотрел, как плотина разваливается. Потом сел в снег и просидел так до рассвета, не шевелясь, не говоря ни слова. Его нашёл поисковый отряд утром, замёрзшего, но живого. Он продолжал работать на гидростанциях, перевёлся на Красноярскую ГЭС, и коллеги заметили, что после Крутоярска Журавлёв стал другим. Он проверял каждый датчик дважды. Каждую трещину замерял линейкой. Каждое отклонение записывал и докладывал, невзирая на лица. Его считали занудой. Он не возражал.

Нина Васильевна, пожилой оператор ночной смены, та, что стояла с трубкой в одной руке и чашкой в другой, когда Маслов крикнул ей объявлять тревогу, вышла на пенсию. Она осталась в Крутоярске, в маленькой квартирке на Садовой, в Верхнем городе, и каждое утро выходила на балкон и смотрела вниз, в долину, где на месте Заречного района разбивали парк Памяти.

Она смотрела и молчала. И размешивала сахар в чашке. Четыре оборота по часовой стрелке. Как всегда.

Река Студёная текла по новому руслу, промытому потоком, шире и мельче прежнего. На месте плотины остались бетонные обломки, торчащие из воды, как гнилые зубы. Их не убирали. Некуда убирать, и незачем.

Весной, когда лёд сошёл и берега позеленели, к новому руслу стали приходить люди. Не туристы, не зеваки, а жители. Те, кто потерял близких, кто потерял дома, кто потерял прежнюю жизнь. Они стояли на берегу и смотрели на воду, и вода текла, безразличная, прозрачная, по камням, которые раньше лежали под фундаментами домов, по щебню, который раньше был дорогами, по глине, которая раньше была огородами.

Иногда река выносила предметы. Ложку, монету, пуговицу, фрагмент ткани. Люди подбирали их, рассматривали и чаще всего клали обратно. Не свои. Ничьи. Река забрала всё и отдавала по крупицам, без разбора, без адреса.

На берегу, у поворота, где Студёная огибала холм и уходила к югу, кто-то поставил крест. Деревянный, простой, без надписи. И рядом с ним, у подножия, лежал камень, обычный, речной, окатанный водой, и на камне кто-то нацарапал гвоздём: «Помним».